– База здесь не при чем. Мы отлично оснащены; незначительные изменения в документах можно сделать прямо на борту нашего вертолета.
– Что ж, – отозвался Вальд, – тогда я с легким сердцем подписываю обязательство. На моих часах два сорок пять по Москве.
– Не хочется оскорблять ваших чувств…
Рупор замялся.
– Ну? – крикнул Вальд.
– В Москве все как-то нестабильно… в общем, мы просили бы обозначить время по Гринвичу.
Вальд проглотил оскорбление.
– Стало быть… одиннадцать сорок пять, о’кей?
– О’кей.
Вальд подписал бумагу. Едва он укрепил ее где положено, как оба вертолета – маленький и совсем маленький – опрометью рванули прочь, при этом авиамодель втягивала в себя штатив по дороге.
– Сид, – сказал Вальд, запихивая непочатую бутылку виски в Трубу, – лови посылку.
– Спасибо.
– Знаешь, я что-то беспокоюсь за них. Эта обмолвка насчет горючего… Видал, как чесанули?
– На все воля Божья, – сказал Сид. – Если они не дотянут, то есть плюхнутся в море, тебе больше дадут за интервью. Это же капиталисты, акулы.
– Мне было бы их жаль.
– Мне тоже. Я мог бы их трахнуть. Как они выглядят?
– Вроде ничего. Одна светленькая, зато другая как бы негритянка.
– Расскажи про их фигуры.
– Какие фигуры, Сид? Я и это еле успел разглядеть. Если б ты раньше открыл мне секрет телескопа…
Сид молчал.
– Чего молчишь? – спросил Вальд.
– Стараюсь скрыть разочарование.
Вальд раскидал по сторонам содержимое капсулы, достал документы и пробежал глазами несколько строк, формулируя первые вопросы своему юристу. Страус громко крякнул, с жадностью глядя на пакет концентрированной люцерны. Вальд покосился на него, пододвинул к нему пакет и вдруг подумал, что каникулы кончились.
Ему стало грустно.
– Сид, – спросил он, – ты выпил?
– Да.
– Неплохое виски?
– Согласен; однако под твоей задницей, в ящике номер один, тоже неплохой запас крепких напитков.
– Я не смог открыть этот ящик.
– Неудивительно: ключ от него в кармане у меня.
Виски ударило Вальду в голову.
– Сид, – предложил он, – давай поговорим о том о сем.
– Давай… например, о дамах.
– Ха! Мы еще не касались этой щекотливой темы.
– А я сейчас только об этом и думаю. То, что случилось, разбудило мое воображение; сейчас я пытаюсь домыслить внешность этих журналисток. Какая грудь у светленькой! Да и негритянка хоть куда, ¡vaya, vaya! Теперь я представляю себе, как бы я с ними поступил.
– И как?
– Как всегда, – сказал Сид, – не раздумывая. Вначале мы опустились бы на островах. Представь себе пальмы, бунгало, шумный международный бар… Их вертолет сел раньше; они уже ждут меня за столиком. Я подхожу. Подношу каждой по гвоздике, встаю красиво, как Стив Фоссетт… приглашаю на вечер… за счет заведения…
– Разве это этично, – спросил Вальд, – за счет заведения?
– Ты не понимаешь. Я – звезда; меня знают на всех островах, как облупленного. Я ходячая реклама для любого международного бара. Бармены соревнуются за право угостить меня и моих гостей.
– А ты не такой простой, каким кажешься, – заметил Вальд. – Итак, ты пригласил их… Что потом?
– Потом вечер. Мы танцуем втроем под пальмами, среди бунгало; темнота, звезды, огни. Мы прижимаемся друг к другу, улыбаемся друг другу, ощущаем запах друг друга. Наши тела разгорячены. Наши глаза начинают призывно блестеть.
В голосе Сида послышалась хрипотца, как в начале их путешествия. Вальду передалось его волнение; высунув голову за борт корзины и убедившись, что вертолет по-прежнему далеко, он спустил трусы и посмотрел на свой пенис, быстро увеличивающийся в размерах.
– Мы спускаемся к морю, – сказал Сид. – Я обнимаю их за плечи, сразу обеих. В нас возникает желание.
Страус с негодованием вскричал, устав от тщетных попыток раскурочить клювом пакет с люцерной. Вальд тихо выматерился и зубами вспорол пакет, краем глаза следя за тем, чтобы во время этих хлопот не утратить достигнутого. Затем он коснулся пениса пальцами и закрыл глаза.
– Мы раздеваемся, – продолжал между тем Сид, увеличивая паузы между словами. – Медленно, медленно раздеваемся при свете восходящей луны. Каждый из нас по очереди снимает одну из немногочисленных оставшихся на нас вещей, а остальные двое смотрят и восхищаются. По мере того, как мы делаем это, желание наше растет.
– Черт тебя побери, Сид, – нетерпеливо пробормотал Вальд. – Почему все так медленно?
– Не мешай, – буркнул Сид. – Так у меня заведено… мы медленно – очень медленно! – снимаем свою последнюю вещь и остаемся совершенно обнаженными. Желание наше становится нестерпимым… Тогда мы идем к воде и с тихим смехом погружаемся в ее ласковые объятия.
Вальд заключил член в объятия своей ладони.
– Наконец, мы касаемся друг друга. Не так неистово, как мы уже делали это во время танца. Мы делаем это нежно. Мы обнимаемся. Наши тела переплетаются; мы выкатываемся на мягкий песок. Светленькая говорит мне: «¡Te quiero, Paco!»… А негритянка говорит: «¡Te quiero tambien!» – и я…
Сид перестал говорить и наполнил Трубу глубоким ритмичным дыханием.
– Дальше! – крикнул Вальд.
– Дальше… я обхожусь… без слов, – в такт дыханию прошептал Сид, – и ты можешь… заняться этим же… и лучше… не отвлекай меня… пока я не…
