– Всякие диковины находят путь к моей лавке, как река находит путь к океану. – Он хохотнул. В его зубах было столько же дыр, сколько и в истории. – Жаль ты не пришел вчера.
– Почему это?
– Я как раз продал последнюю часть тела Архангела.
– Тела Архангела?
– Ты разве не слышал рассказов? А стоило бы.
Я положил на стол серебряную монету и указал на флейту.
– Друг мой, эта флейта принадлежала самому шаху Аламу, отцу кашанского шаха Бабура. Он любил играть на ней, когда кормил павлинов в саду удовольствий. И павлины танцевали под мелодии флейты.
– Сильно сомневаюсь. – Я положил на стол еще одну монету. – Но ты и впрямь нарисовал замечательную картину. Скажи, о каком «теле Архангела» ты говоришь?
Дамиан взял две серебряные монеты и придвинул флейту ко мне.
– Я так понимаю, ты только что спустился из какого-то монастыря в нагорье, иначе уже знал бы. Люди привозят эти черные куски с востока и говорят, что это тело нашего господина. – Он понизил голос. – Говорят, Архангел явил себя над Ангельским холмом и отдал свое тело.
Странная история, но в Костане я видел и более странные вещи.
– Так эти черные куски и есть тело Архангела? – спросил я.
– Только не разболтай, что об этом тебе рассказал Дамиан. Священники говорят, это ересь, а язык мне еще пригодится. Но если хочешь купить, приходи завтра.
Придется мне так и сделать.
– Скажи, в тех историях, которые ты слышал, никто не пел про янычара по имени Кева?
Дамиан поднял брови и улыбнулся:
– А, я слышал это имя. Великий сирмянский воин. Говорят, он надел маску и стал магом.
– А что еще говорят?
– Говорят, он преследовал призрака в Лабиринте. Говорят, он до сих пор ее преследует, свою давно потерянную любовь, но его кожа сгниет и спадет с костей, прежде чем он ее найдет.
– Так с тех пор никто его больше не видел?
Дамиан хмыкнул:
– Человека, который входит в Лабиринт, никогда больше не увидят.
Это не так. Я вошел в Лабиринт, и сейчас Дамиан меня видит. Быть может, Кеве не так повезло.
– Кошмарная история, – сказал я.
– Я рад, что тебе понравилось. Как тебя зовут, приятель?
– М-м… Малак. Так ты прибережешь для меня кусочек тела Архангела?
– Тогда приходи поскорее. – Он улыбнулся дырявыми зубами. – Некоторые готовы неделю не есть, чтобы получить хоть крохотный кусочек. Долго я его придерживать не буду.
Я отдал флейту Принципу. Мы вчетвером набросились на хлеб с оливковым маслом. Настоящий вкус Крестеса.
После этого мы отправились в баню. Мы с Принципом наслаждались горячим бассейном и парной. Мне даже сделал массаж человек, называющий себя борцом.
Когда я одевался, вошел глашатай, звоня в колокольчик. Он был в пурпурной одежде, на его золоченых латах красовалась имперская печать с Цессиэлью.
– Слушайте, слушайте! – прокричал он громовым голосом. – Повешение изменника и насильника у часовни Апостола Лена. Приглашаются все!
Часовня Лена находилась в центре города, на стене, разделявшей четыре района. Именно там когда-то был постоялый двор Лена из знаменитого стиха «Ангельской песни», и это всего в минуте пути от бани.
– Кого вешают? – спросил я у обрюзгшего старика, замотанного в полотенце.
– Глашатай не сказал, – ответил он с мелодичным пасгардским акцентом. – Уже много лет перед часовней Лена никого не вешали. Видать, кто-то упорствующий в грехе.
У входа сидел Принцип и играл на флейте. Мелодия получалась нежная и полная надежды, хоть и не совсем стройная.
– Ты когда-нибудь видел повешение? – спросил я.
Он взял неверную ноту.
– Говорят, неплохой способ умереть.
– Кто так говорит?
– Люди, молящие о смерти.
Из женской бани вышла Мара, и выглядела она куда краше, чем раньше. От нее пахло лавандой.
– Ты слышал? – спросила она.
– Кого-то повесят. – Я понурил плечи. – Говорят, неплохой способ умереть.
Вслед за матерью неслышно вышла Ана и уставилась на меня, в ужасе распахнув глаза.
– Не кого-то, – сказала Мара, выглядящая гораздо более решительной, чем утром. – А тебя.
Мы поспешили на площадь у стены, на которой стояла часовня Лена. Толпа была такая плотная, что мне чуть ли не пришлось расталкивать зевак.
У виселицы стоял однорукий человек болезненного вида. Он был светлее меня, но очень похож. На его шее была крепко затянута петля. Как только откроют люк, на котором он стоял, приговоренный умрет за считаные секунды.
Толпа плевалась в него ненавистью, смеялась над ним и кидала гнилые яблоки и фиги. Грохот стоял оглушительный.
– Правосудия! – ревела толпа. – Правосудия!
В этих криках я не слышал Мару. Пришлось поднести ухо к ее губам.
– Это грязная затея Васко, – сказала она.
Толпа уплотнялась, и вскоре мы вчетвером оказались среди обширного потока разъяренных крестьян, купцов и уличных торговцев. Я всегда знал, что жители Гипериона в полной мере наслаждаются публичными зрелищами, даже если иногда это приводит к давке, в которой гибнут десятки человек. В такой огромной толпе все могло окончиться и гораздо печальнее. Сотни лет назад, когда были популярны гонки на колесницах, народ сжигал города и даже свергал императоров, когда их любимая команда проигрывала.
Я надеялся, что присутствующие на казни не будут так неистовствовать.
