Но я, то ли из-за самоуверенности, то ли ещё отчего, мог бы собрать человек десять. Или двадцать. Да только зачем? Попить-покушать, наследством похвалиться? Золотом испанским? Это приведет только к тому, что вместо одного меня законопатят десятерых. Да и вообще у каждого своя жизнь, каждый более-менее устроился. Семья, работа, повседневные заботы. Ради чего их грузить заботами своими? Разве что вот Влад Смирнов… Неважная у него жизнь, совсем неважная. Болеет он. Тяжело и непонятно. Вся группа, выполнявшая задание, вдруг заболела. Ну, их и попросили вернуться на гражданку. Ту группу я знал шапочно, новички, а с Владом успел пуд соли съесть. Он, Влад, в той группе был за старшего. На гражданке Владу поставили диагноз апластической анемии, иными словами, тяжелого малокровия. Удалили селезенку, лечат всякими препаратами – и живет он в полжизни. Или в четверть. Как в том мультфильме, еле-еле сил хватает телевизор смотреть. В случае со Владом – читать книгу, телевизор он на дух не переносит. Уж не знаю почему. Утром и вечером гуляет по часу, какая бы погода не стояла, а остальное время дома или в библиотеке. Это он мне однажды письмо написал. Ручкой по бумаге, бумагу в конверт, конверт на почту. Редкость по нашим временам. Мне так ещё дядя Леонард пишет.
Но дядя Леонард по-прежнему (понемножку, за штатом) преподает, а вот Влад пропадает. Дело не во второй группе инвалидности (она у него побольше иной учительской зарплаты будет, не потому что большая, а потому, что учительская зарплата крохотная), а просто дела у него нет. Ну, и будущего тоже. Он человек трезвомыслящий, хотел быть шофером-дальнобойщиком на собственном моторе, а потом даже фирмочку поднять на три-четыре фуры, а теперь какая ж фирма, если всей энергии хватает на два часа прогулки неторопливым шагом? Писал он мне, спрашивая, как мое здоровье, не хвораю ли. Не хвораю, ответил я, умолчав о головных болях. Учусь, подрабатываю помаленьку, в общем, на гражданке, как на гражданке.
Больше письмами мы не обменивались, чай, не девятнадцатый век на дворе. И не созванивались. Нужды не было.
А сейчас возникла.
Я взял спутниковый телефон, посмотрел номер в своем мобильнике и позвонил Владу. Поздоровавшись, сказал, что получил домик в деревне в наследство, неплохой домик, и пригласил пожить – и помочь разобраться со всякими доставшимися в наследство ништяками. Денег, если что, на дорогу переведу. Влад ответил, что деньги у него есть, чай, в соседней губернии живет, а не на Сахалине, спросил, как проехать и пообещал быть завтра ближе к вечеру. Его, мол, шурин привезет. Отбой.
Видно, жизнь у Влада нерадостна, раз вот так, без размышлений, сразу, он готов уехать, да не сам уехать, а шурин отвезет.
Ничего. Федор Федорович полагался (я думаю, что полагался) на своих людей. Нужно и мне обзаводиться своими. Нет, я, конечно, присмотрюсь к Владу, всё-таки время и обстоятельства нас меняют. На уровни в первый же не поведу, о золотом и оружейном запасе делиться не стану. Пусть просто погостит. Я был уверен, уж и не знаю почему, что здоровье Влада здесь поправится. Пусть не полностью, не совершенно и не сразу, но чувствовать себя он станет лучше, чем сейчас.
А там поглядим.
Я спустился в кабинет, не мезонинный, а тот, что на первом этаже. Захотелось восстановиться после разговора по спутниковому телефону – мне и в самом деле стало казаться, будто в мыслях возникла некоторая неупорядоченность.
На столе лежала папка. Обыкновенная. Тонкого серого картона. Давеча не было, а теперь появилась. Не иначе Войкович принес.
Я раскрыл. Машинописная страничка, и более ничего. Именно машинописная, на механической пишмашинке – и неровные ряды, и неровность окраски, и буквы а, е и я не мешает прочистить.
Итак.
Пуля, выпущенная из русской трехлинейной винтовки образца 1891 года, в народе именуемой «мосинка», разбив стекло, снизила скорость до шестисот восьмидесяти метров в секунду, и потому путь от окна до головы Валеры, сидящего за партой в третьем ряду, преодолела быстрее, чем за одну сотую секунду.
Человек не способен отчетливо выделить подобный промежуток времени, и потому для Анны Киселевой, учительницы математики, ведущей урок в восьмом Б классе, дырочка в оконном стекле и чудовищное изменение головы Валеры слилось в одно событие. Более того, ей казалось, что сначала лопнула голова ученика, и лишь затем появилась дырка в стекле.
Уроки безопасности в школе проводили кое-как, формально, и потому одни – больше девочки – просто визжали, другие бросились к двери, третьи – на пол, а четвертые устремились к окну, посмотреть, кто там стреляет. Будь это реальный террорист, ученикам пришлось бы плохо, но более выстрелов не последовало.
