А я не токмо пешкою, но и самим ферзем в чужих руках не хочу обретаться.
Подумал и рассмеялся. Это уже не Чехов, не Тургенев даже, а Ломоносов. Большой силы поэт, как считал дядюшка.
Гулял я, и потихоньку проникался видами. А заход солнца наблюдал из мезонина.
Прогулка навела меня на идею. Пустую, нет, покажет опыт, сын ошибок трудных.
Я закрыл все окна на ставни. Все, кроме одного, того, что смотрело в сторону Чернозёмска. Над окном так и написано было: «Чернозёмск» и указан градус. Север, понятно, ноль градусов, юг – сто восемьдесят, а Чернозёмск – девяносто два к западу от севера. Не совсем точно по окну, но в принципе виден. Ну, если бы земля была плоская, а воздух кристально чистый. Этакая ментальная камер-обскура, всплыло древнее название. Или долговременная ментально-огневая точка. Или будка киномеханика.
Потом я установил кресло у границы «север-юг» и сел, повернув его в сторону губернской столицы. Всё инстинкт, всё инстинкт. Никаких инструкций. Ну, может, дом нашептал.
Выключил кампусный фонарь и, успокоясь, сколько можно, стал ждать.
Но не ждалось. Вдруг захотелось пить. Потом наоборот, и пришлось спускаться. С удобствами как-то у графа не очень. Урыльники, верно, были, за которыми следила крепостная прислуга, а граф Лев Николаевич Толстой ночные вазы собственноручно опорожнял и детей приучил.
Мне же легче по дому прогуляться. Сходить в барский ватерклозет.
На обратном пути встретил Анну Егоровну. Та несла мне – нет, не урыльник, а две ароматические свечи. И воск, не сомневаюсь, с местных пасек, и травки местные. Дядя любил именно такие свечи. Комаров отгоняют, беспокой.
Я взял, поблагодарил и вернулся в мезонин. Почему бы и не свечи? Электричества дом не любит, это я уже понял.
Устроил свечи в подсвечники, такие запросто не упадут, низкий центр тяжести. Пожаробезопасные. Зажёг, взяв спичку из спичечницы. Поставил на стол.
Воск – не стеарин, не парафин. Горит не спеша. Запах едва слышный. Чуть горьковатый, полынная нотка.
Вернулся в кресло. Никаких перемен.
Тогда я перебрался на диван – и уснул. Обычное дело. Всё-таки непростой день был. Теперь пора ночи, диван мягкий, тишина, а я устал.
И понял я, будто я вовсе не я, а серебряная птица из мезонина. Только огромная. Меньше ти-рекса, но не очень. И сижу на дубовом суку, прочном и толстом, с хорошее бревно. На Дереве Правды и Лжи. Краем глаза вижу золотую цепь размерами из тех, к которым крепятся якоря крейсеров. Но никаких ученых котов. Не их время. А я, хоть и птица, но одет как судья. В старой доброй Англии. Черная мантия и парик с буклями. По левое крыло от меня на коротенькой скамейке сидит загорелый, бодрый мужчина в полном расцвете сил. По правое крыло на такой же скамейке – неясная тень. Маленькая.
Я, хоть и серебряный, чувствую себя вольно. Захочу – на луну полечу.
Но не лечу, а усаживаюсь поудобнее на птичий манер и молвлю на манер говорящего ворона:
– Обойдемся без формальностей. Олег Вениаминович Замоскворецкий, вы признаете, что своими действиями привели к гибели Валеры Учнина? – имена, фамилии вылетают сами, будто я это дело изучал от корки до корки.
– Не совсем, ваша честь. Случай и только случай. Никакого умысла. А нет умысла – нет преступления. Суд, наш российский суд, учел это и закрыл дело за примирением сторон.
– Валера Учнин! Ты признаешь, что примирился с Олегом Вениаминовичем Замоскворецким?
– Знать не знаю никакого Вениаминовича. И уж точно не примирился. Я-то умер, а он жив, какое уж примирение.
– Я протестую! – вскочил Замоскворецкий. – Примирение было достигнуто с родителями этого мальчика.
– Этого недостаточно. Необходимо примирение с самим погибшим.
– Но это невозможно именно потому, что он погиб!
– Раз так, объявляю свое решение: Олег Вениаминович Замоскворецкий отныне и до конца жизни один раз в неделю будет умирать. На два часа. Ночью. В сновидениях.
– Хе! То есть буду видеть сны, будто я умираю, да?
– Не только умираете, но и все остальное, входящее в процесс по ту сторону жизни, тоже явится вам во всей достоверности сна.
– Наяву-то, поди, ничего сделать не можете, вот и снитесь, – но бодрости в голосе не было.
– Валера Учин! Ты согласен с моим решением?
– Совершенно согласен, господин судья. Уж он-то теперь узнает, какие сны в том смертном сне приснятся!
– Всё. Апелляцию любая из сторон вправе подать через пять лет.
И всё подернулось дымкой. С горьковатой ноткой полыни.
Проснулся я в два часа пополуночи. Так мне говорил и организм, и часы, старые, «командирские», выпущенные ещё при советской власти по заказу МО СССР. Подарок командира. Неформальный. Со своей руки снял, вытер о рукав гимнастерки и вручил – носи.
Вот и ношу. Командиру они всё равно ни к чему. Когда он погиб (двадцать пятого декабря шестнадцатого года, официально это назвали авиакатастрофой), часы как шли, так и продолжали тикать. Не остановились, как следует из мистических рассказов. Я почувствовал, они нет.
