– А я уже сказал. Деньги твой пополам с женой салон должен Паграсенке Степану Степановичу. И привез он себя сюда, чтобы ты у меня раздобыл денег для него, Паграсенка Степана Степановича. И, теперь самое главное: всё по закону. Закон не запрещает твоей сестре занимать деньги у своего брата под любые проценты. Если собственность в общем владении, то отвечать за долги будете оба. Ты и она. В равных долях.
– Ладно, это вопрос я решу.
– Ага. Пойдешь, пристрелишь Паграсенку, и сядешь всерьёз и надолго.
– Есть варианты?
– Для вариантов он пока далековато живет. Вот если ты его сюда вызовешь… Скажешь, что я решил занять тебе пять миллионов рублей наликом, он приедет?
– Прилетит.
– Вот пусть летит.
– Ты его сам, что ли…
– С чего бы вдруг? Нет-нет-нет, только убеждение, убеждение и ещё раз убеждение.
Он замолчал. Я тоже.
Дело и в самом деле несложное, стоит лишь Паграсенке въехать на территорию района. В зону досягаемости. Тут на него снизойдет просветление, он раскается, вернет неправедно нажитые деньги, а далее пойдет работать санитаром в дом престарелых, облегчая жизнь заслуженным ветераном труда. Верится, нет? Вот и мне нет. Снизойдет на него совсем другое. Или третье. Посмотрим.
Влад пошёл спать, умаялся он за сегодня.
А я не умаялся. Ещё нет.
Тяжкий труд, или интенсивные тренировки приносят покой. Даже кайф, если нет голода и соблюдается режим. От тренировок или работы в организме гормон счастья вырабатывается, или просто сознательность даёт о себе знать. Совесть. Недаром говорят «потрудился на совесть, то и спишь, как убитый».
А у меня сегодня с этим не очень. С гормоном счастья. Бегать, прыгать, плавать, отжиматься не хотелось – я, как и Влад, утомился донельзя. Да и зачем прыгать когда есть дело?
Я пошёл в лес. Змей не боялся, со змеями я кое-что понял. Раньше бы заявил «всё понял», но теперь остерегусь. Жизнь как луковица, многослойная. Чем дальше, тем больше слёз. Ну, и умения слёзы сдерживать, переводя эмоции в иное русло.
Я вспомнил место, где в первую ночь меня поманило видение. Или девушка, что вряд ли. Но я не пошёл. И правильно сделал. Не был готов. В первый день местность только приглядывалась ко мне. Она и сейчас приглядывается, но всё-таки немного ума вложила. Ну, не ума, ума если нет, то и не будет. Местность открывала во мне способности, дотоле скрытые. Как море открывает способности плавать у человека пустыни. Или откроет, или утопит.
Если не утону, а поживу здесь лет тридцать, пойдет обо мне весть от деревни к деревне, от городка к городку, тогда… Начнется, верно, с Кунгуевки, а кончится… кто знает. Пулей в сердце, в лоб, в затылок? И такое не исключено. Более того, именно пули меня и ждут. Потому осторожность, маневр и контратаки. На опережение.
Я дошёл до места, стал ждать. У видений свое расписание. Ночь, в отличие от той, пионерской, безлунная, но мне хватало и звёзд. Видел я не очень отчетливо, но сучка в глаз бы не пропустил. К тому же в кармане был мощный фонарик со свежими батарейками.
Но нет. Не пригодится мне этой ночь фонарик.
Девица-видение в белесом сарафане – или саване? – или просто ночнушке? – вновь поманила меня.
– Аннушка? – позвал я, вспомнив дневник графа Карагаева.
Но девица не откликнулась. Исчезла. Только помстилось под деревом белесое пятнышко. В смысле – буквально под деревом. Под корнями.
Уж лучше бы я ошибся.
Ладно. Место я запомнил, а для верности на дереве сделал ножом отметину.
Утром придём, откопаем. Я даже догадывался, кого.
А теперь потихоньку назад. В дом. В мезонин.
Там меня ждали две горящие свечи, стакан парного молока и кусок свежего хлеба. Пшеничного. Вот оно, счастье. Живи, никого не трогай, и тебе дадут пожить, не трогая. Неделю, месяц или два. Пока не убедятся в полной твоей безобидности. А там уж извини. Жизнь это борьба за существование. Не борешься – не существуешь.
Я открыл окно на Париж и начал налаживать связь. До первой крови.
Наладил.
Ресторан «Северное Сияние» не отличался ни размером, ни кухней, ни качеством обслуживания. Ни в хорошую сторону, ни в плохую. Единственной фишкой, выделяющей его из рада других подобных заведений уездного города Каменка, был скрипач Вениамин, для своих Беня. Играл он хорошо, а для провинции просто отлично, и многие поговаривали, что если бы не беда, случившаяся с Беней перед одним ответственным конкурсом, он выступал бы в каком-нибудь филармоническом оркестре из мировой десятки. Но беда случилась: ему сломали руки.
Вот так взяли и сломали. Сначала левую, потом правую. Причем к самому Бене претензий не имели, о чем, перед процедурой, прямо и сказали. Имели претензии к Бениному отцу, которому вздумалось стать губернатором Чернозёмска – это было ещё в те времена, когда такой человек, как Бенин отец мог стать губернатором Черноземска, не особо спрашивая ни президента, ни Курыгу, вора в законе, являвшегося теневой составляющей вертикали власти. Вернее, думал, что мог стать.
То есть давно это было. Курыгу уж и забыли все, есть депутат Курыгин Николай Александрович, принципиальный борец с преступностью.
