– Главное – к ограде не подходить и на них не смотреть. Тогда ничего, тогда хорошо. А к утру они сами разойдутся. Вот мы сядем вокруг костра, подкинем немного дровишек, выпьем немножко, а потом ещё немножко. Нам, дежурным, можно, – сказал он как о факте известном. – Митюха, неси бутылку, да не забудь водой разбавить, а то уснет кто. Самогон тут крепкий, горит, а если пополам разбавить, в самый раз. Противно, конечно, но мы картошечкой, картошечкой.
Ходил Митюха недалеко, и принес две бутылки. Одну с самогоном, другую с водой. И стаканы. Рук у него две, так он с корзинкой.
– Я чего подумал: вдруг товарищи инструкторы тоже захотят хлебнуть? А им разбавлять вроде бы и ни к чему.
– Это ты верно, это ты правильно подумал. Да, товарищи инструкторы?
– Правильно-правильно, – сказал я. – Только мы подождем. Мало ли…
– Да нет, лишние ничего нам сделать не могут. Они ж лишние, а не глупые. У вожатых даже пулемет стоит на башне – на всякий случай, да и мы, если беглым огнем… Нет, это раньше бывало, а теперь нет.
И в третий раз завыли. Пионеры быстренько разлили по стаканам – сначала воду, потом самогон, а нам так чистый, неразбавленный.
– За победу, – сказал звеньевой.
– За нашу победу, – вторили остальные дежурные. Выпили залпом, стаканчики маленькие, у нас такие в игрушечных наборах продают. Граммов по двадцать пять. Полезли в костер за картошкой. Та горячая, не дается. Выкатили палочками, перебрасывают из руки в руку, покусывая обгоревшую кожуру.
– Ну, вы дежурьте, а мы посмотрим, что и как.
– Только близко не подходите. Вы сильные, вырветесь, а все-таки. И вдруг у кого нож или кол, – сказал Каюмов.
– Мы учтём.
И мы с Владом пошли к ограде. Темнее не стало – Луна светила ярко. Правда, оранжевым светом, но всё равно хоть газету читай.
Вдоль ограды стояли люди. Оборванные, донельзя, покрытые карбункулами, язвами, частью беззубые, с воспаленными гнойными глазами, они всматривались в темноту.
– Гриша! Гришенька! – кричала одна, но крик получался слабый, прерывающийся кашлем.
– Вы Нюрочку, Нюрочку мою видели? – спрашивал меня старик.
– Видел, – отвечал правдиво я.
– Так скажите ей, батька приходил, батька здесь.
И так через одного.
На пятом десятке я спекся. Развернулся и пошёл к амбару.
– Кто это? – спросил, наконец, Влад.
– Родители, родственники наших пионеров.
– А что с ними случилось? Зомби-вирус?
– Вроде. Продразверстка. Весь урожай отбирают для государственных нужд. И оптимизируют колхозы. Если землю можно обработать силами ста человек, куда деть остальные двести? Вот и снимают с довольствия. Детей оставляют, ну, не звери же, да и армии бойцы нужны. А остальные – вот – и я показал за спину.
– То есть тут их дети?
– Да. Или были их дети.
– Были? А где они сейчас?
– Во-первых, дети теперь государственные. Во-вторых, на фронте. Партизанят. Работают в подполье. Бродят по вражеским тылам и собирают разведданные. Мало ли где. Война ж.
– И с кем мы воюем, с Америкой?
– Не знаю. Что в округе – имею представление, а про Америки и прочие Швеции – извини.
– А что в округе?
– В округе примерно то же самое, что и здесь. Оптимизация. Пять колхозов слили в один. Кто работает, тому паёк. Кто не работаёт – иди, куда глаза глядят.
Вот и идут.
– А огороды, подсобное хозяйство?
– Оптимизировали.
Я не стал дальше рассказывать. Он не стал дальше спрашивать. Потому что мы пришли к амбару.
Я открыл дверь, ведущую вниз – боюсь, для другого она вела бы в обыкновенный погреб.
– Знаешь, – сказал Влад, – эти вожатые… Они меня спрашивали, кого нам дать, мальчика, девочку, одну, двух, трех.
– Я догадывался. Так что, тут же пристрелить вожатых? Этак куда не придёшь, всех и поубиваешь. И, кстати, почему спрашивали тебя, а не меня?
– Ты старший.
– Так перед старшим и выслуживаются. Нет, они опасались, что я мог послать. Значит, и местное начальство посылает, хоть иногда. Хотя жизнь здесь, прямо скажем, невесёлая.
– А если этих – с собой, к нам? – спросил Влад, не желая уходить окончательно.
– Кого – этих? Пионеров? А они захотят к нам? Тут, конечно, нет полного счастья, а где есть? Здесь они вооружены. Захотят – только того вожатого и видели. А у нас что их ждёт? Детдома, а потом в криминал? Ты думаешь, у нас в детдомах другие воспитатели? Нет, бывают и другие, конечно. Но полно и таких – исполнят любой каприз инспектора. Да и прибыль дают – бордели, наркоторговля. Кому я говорю, ты и сам знаешь.
– А старших? Тех, кто за забором?
– Так ведь у нас тоже оптимизация. И опять, они родину любят. Свою, а не нашу. Вот в войну молодежь угоняли в Германию. Я не о пленных говорю, а о батраках. Думаешь, им у немцев хуже жилось, чем в наших колхозах? А рвались назад, потому как – Родина.
Да и пустое это. Не пропустит ход. Двух-трех, может, и пропустит, но не больше. Идём, пока сами не застряли.
И мы, надев налобные фонари, стали спускаться вниз.
Домой дошли быстро. Аккурат к закату поспели.
Разница во времени, понимаешь.
