– Дерево… – дама посмотрела на бук. – Дерево уже мертво. Закон сохранения энергии в действии. Появляется куколка – умирает гусеница, появляется бабочка – умирает куколка.
– Так вы что, из этих… Из насекомых? – Влад явно не верил незнакомке
– Мы из дриад, – с достоинством ответила дама. – Существуем как в виде флоры, так и фауны.
– Вот насчет фауны хотелось бы подробностей, – сказал я.
– Вы же понимаете, на слово нам, как и всем, в общем-то, верить нельзя.
– Я это учитываю.
– Тогда ладно. Слушайте. По вашей, человеческой версии, за некие прегрешения человечество было изгнано из Рая, а змей – оставлен в Раю. То есть создатель явно благоволил к рептилиям. На деле же – или, по крайней мере, в нашей версии, – из рая как раз изгнали Змея. Изгнали в места суровые, безжалостные, и, чтобы выжить, змеям пришлось измениться. И в результате получилось то, что получилось.
– То есть вы – рептилоид? – спросил Влад.
– Как-как? Рептилоид? Не более, чем гуманоид. Скорее – флороид. Дриада. Существо, зависящее от растений и, при необходимости, само становящееся растением.
– Буком? – спросил я.
– Зависит от окружения. Метаморфы активизируют те или иные зоны ДНК – кстати, у вас по-прежнему преследуют генетику?
– Нет, у нас генетику, кибернетику и Пастернака не преследуют – блеснул учёностью Влад. – У нас вообще, если хотите, капитализм. Эксплуатация человека человеком. Есть богатые, их мало, и есть бедные, их много.
– Понятно. Капитализм, значит. Ну-ну…
– Капитализм, не капитализм, это вопрос спорный, – сказал я. – Но сейчас мы спорить не будем. Сейчас важнее другое – ваш статус. Как я понимаю, за те минуты, что нас не было, вы нарастили и тело, и одежду.
– Да. Используя запасы дерева.
– И давно вы вообще живете здесь, в смысле – на Земле?
– Точнее сказать – в этой тени Нави? По вашему летоисчислению с одна тысяча семьсот девяносто четвертого года от рождества Христова. У вас ещё вспоминаю рождество христово, или окончательно введено революционное счисление от Великой Октябрьской Социалистической Революции?
– От рожества, от рождества, – снова показал начитанность Влад. – А о революции мы как бы и забыли. Не совсем, но как бы.
– А в частности? Где вы живете в частности?
– Последние шестьдесят лет – в лесу. То есть сначала меня убили, но Федор Федорович знал о моей природе. Закопал. Выросло дерево. А в нужный момент произошла метаморфоза, и вот она я вся.
– Поподробнее насчет нужного момента, если можно.
– Про солнечные вспышки в ваше время ещё не забыли?
– Не забыли.
– А я живу по вспышкам Нави. Вспыхнуло – и я из состояния растительного перехожу в состояние животное. Без негативной коннотации. Человек ведь тоже животное, не так ли?
О коннотации я ничего не знал, но о том, что человек – одно из животных, знал предостаточно.
– И так вышло, что вспышка в Нави совпала с нашим желанием выкопать скелет?
– Нет. Ваше желание выкопать скелет – следствие вспышки Нави.
– А где эта Навь? Под Землей, на небесах?
– В широком смысле слова Навь это и есть Земля. Целиком. До самой серёдки. Вам ведь знакомы работы о том, что земная жизнь зависит от солнечных и галактических циклов?
– Что-то краем уха слышал, – сказал я.
– Но куда больше она, поверхностная жизнь, зависит от земных циклов. Там, в глубинах, тоже есть и вспышки, и пятна, и много того, о чем я только догадываюсь.
– Вы сказали – поверхностная жизнь. А глубинная?
– Мои знания глубин ограничены десятком километров. А что происходит глубже – это уж вы сами. В смысле – человечество. Исследуйте, но только осторожно. Слушайте, наблюдайте, думайте.
Мы помолчали, покуда дама не высказалась сама:
– Я надеюсь на ваше гостеприимство. Прежде я жила у Федора Федоровича Анкундинова.
– В качестве кого? – спросил я, а Влад посмотрел на меня неодобрительно, мол, нельзя же так грубо с девушкой.
– В качестве советника. Ну, и гостьи. Он встретил меня в одном из подземных походов. И предложил гостеприимство.
– Когда?
– В одна тысяча девятьсот сорок третьем году.
– Документов у вас, полагаю, нет?
– Современных – нет, но вряд ли это будет проблемой.
– Хорошо, я посмотрю, что можно будет сделать. А пока, без документов, как нам вас называть?
– Эва. Эва Кшецюльска.
– Из наших, из поляков, из славян – не удержался Влад. – А меня – Влад. Влад Смирнов.
– Вероятно, Владислав?
– Нет, именно Влад. Так и в метрике, так и в военном билете, так и в паспорте.
– Достойное имя – Влад, – и она посмотрела на меня. В зеркало-то видно.
– А это Иван Триаршинов, – видя, что я не собираюсь представляться, представил меня Влад. – Это он сегодня серьезный, а вообще – душа-парень.
Влад сидел рядом со мной. Я настоял, он-то хотел уступить это место прекрасной незнакомке. Но я видел её в зеркале. Вполне достаточно.
Мы подъезжали к воротам, и, хотя на лице Эвы не отражалось ничего, кроме уверенного спокойствия, она спросила:
– Вы, Иван, приглашаете меня в усадьбу? Или мне лучше сейчас выйти и пойти своим путём?
– Приглашаю, – коротко сказал я. И остановился напротив крыльца.
В дом Эва вошла уверенно, уверенно же поднялась на второй этаж.
