Иван Ильич жил скромно даже по меркам забытой деревни. Нет, скромно – не значит непременно плохо. Просто не ходили по двору гуси, не квохтали куры, не блеяли козы. Да и огорода у него не было, и палисадника в цветах тоже. Не было, впрочем, и сорняков. На всем пространстве вокруг избы росла трава. Обыкновенная зеленая трава. И дерево средних размеров. Клён. Под кленом – простенький столик на одной ноге, скамейка, опять простейшая – два столбика и доска между ними.
Участок был огорожен штакетником. Невысоким, по колено. А там, где у людей калитка, штакетника не было. Заходи, если нужно. Если очень нужно.
Мне было нужно.
Не успели мы с Пашей дойти до середины двора, как из дому показался хозяин. Лет восьмидесяти, одет он был старомодно и не по-деревенски: в светло-серый костюм, при темно-красном галстуке и летней, в дырочках, шляпе. На ногах черные туфли и фиолетовые носки. И – запах одеколона «Шипр». И полон рот зубов. Протез.
– Это Иван Ильич, – сказал Паша. – А это Иван Триаршинов, он теперь вместо Федора Федоровича. Неделю уже как.
Иван Ильич поднял правую руку и пошевелил пальцами. Для меня непонятно, но Паша сходил в дом, вынес раскладной стул, разложил его и поставил рядом со столиком.
– Иван Ильич приглашает вас сесть.
Сам хозяин сел с другой стороны стола, на скамейку. Раз – и извлек толстый блокнот и карандаш. Они, похоже, крепились с нижней стороны столешницы.
Раскрыл блокнот, взял карандаш и посмотрел на меня.
Тут и я понял.
– Иван Ильич, не помните ли вы нехороших событий, происходивших в деревне, усадьбе или роще в середине пятидесятых годов? – сразу перешел к делу я.
Иван Ильич мой подход оценил и принялся писать – быстро, но четко.
Написал, вырвал страницу и положил передо мной. Я задал ещё вопрос. Он опять написал.
Паша (ему сесть хозяин не предложил) – читал не очень быстро, зато четко и внятно. Получилось вроде монолога.
– Здесь постоянно происходят события, и многие можно отнести к нехорошим. В середине пятидесятых в соседние села хлынули освобожденные из лагерей. Освобожденные, но не совсем. Многим проживание в Москве и крупных городах было запрещено по формальным причинам: на работу их брали неохотно, особенно если не было высокой квалификации, а нет работы – нет прописки, а без прописки жить нельзя. Вот и поехали в родные деревни. Следует сказать, что большинство из них буйным нравом не отличалось, но было и меньшинство. Небольшие, по пять – семь человек банды отыгрывались за годы лагерей – убивали, грабили, насиловали, были случаи людоедства. Лагерные привычки. Милиция в райцентрах крутилась, как могла, но в селах властвовали бандиты.
И вдруг эти бандиты – по крайней мере, вокруг Карагаевки, или, как её стали звать по-новому, Кунгуевки, – стали умирать быстро и жестоко. Не просто пуля в сердце, а сначала оторвут все пальцы на ногах, и отпустят. Тот приползет в банду, рассказывает о ночной твари, которая эти пальцы отгрызла и съела. Ну, ему не поверят, а на следующую ночь в доме, среди своих, у него вырвут левый глаз. Кто – непонятно. На следующую ночь – правый. Тот криком кричит, бандиты туда-сюда – никого. А на третий день и до сердца очередь дойдет. Вырвут сердце, и за нового бандита примутся. Уж они и караулы выставляли, и запирались, а толку никакого. Каждые три дня по бандюку. Пошли слухи о крысином короле, бандите с Сахалина, который пожирает своих собратьев. И как-то в три месяца перевелись бандиты. То есть совершенно. Кто уцелел – уехали в другие области. Подальше.
Даже обыкновенны деревенский мордобой в диковинку стал. Район примерным объявили, вот-де как хорошо здесь милиция работает и сознательность высокая. Потом, уже в восьмидесятые, всё вернулось к норме, но больших безобразий не было, и милиция справлялась.
– Так что же случилось тогда, в пятидесятые?
– Что случилось – я рассказал. А вот кто тому причиной – не знаю. Догадка есть: Федор Федорович вызвал низшего духа местности, тот и показал, кто здесь хозяин.
– Федор Федорович? Мой дядя, что умер?
– Его отец. Тоже Федор Федорович.
– А как же Тукмарков? Мне говорили, что директором музея был Владимир Тукмарков.
– Всё правильно. Был такой. Но в сорок третьем пропал. Пошёл исследовать окрестные пещеры – и пропал.
– Не искали?
– Как не искали, искали. Ещё четверо не вернулись. Специалистов не было по пещерам, да и просто мужиков было мало, все больше инвалиды, остальные-то на фронте. А искали молодые, кому призывной возраст не исполнился. Опять же ни керосину, ни свечей, про электрические фонари или карбидки речи тоже нет. Смоляные факелы да старые веревки, вот и весь арсенал. В общем, как четвертый поисковик пропал, дело это запретили. А потом директором назначили Федора Федоровича. Из Москвы прислали. Он эпилепсией болел, ну, так считалось, потому белобилетчиком был. Поначалу местные его не приняли, ну, а потом приняли. Когда увидели, какая от него польза Кунгуевке.
– Какая польза?
– Простите, я утомился. Надеюсь, на главный ваш вопрос я ответил.
Оставалось только поблагодарить и раскланяться.
Выдранные листы Иван Ильич забрал с собой.
