От такого страха даже забылось, о чем собственно его спрашивали? Попытки вспомнить хоть что-то лишь больше заводили в тупик. Он понимал, как теперь в любой момент в него снова может прилететь какой-нибудь удар и как можно сильнее пытался зажмурить свои глаза, ожидая.
Вдруг неожиданно и резко звуки зашагали к голове и ловким движением закрутили его грязные, темные волосы на холодной и шершавой руке, медленно и протяжно начиная тянуть их вверх. Не сказать, что боль была дикая и невыносимая, но слезы сами начинали течь с его глаз, осознавая, что это значит.
Так продолжалось не долго. До того момента, пока этот человек не взялся за бороду и попытался, скорее всего, сделать с ней тоже самое.
– Что вам нужно? – будто бы криком души вырвались из его больного тела эти несколько слов.
– Ты кто такой? Откуда пришел? Отвечай. Ни то я сейчас тебя в порядок быстро приведу, – спокойно и ещё более зверски говорил он. – Ты что, думал тебе всё везде можно? Думал, прибьешься к лагерю и станешь тут ребят молодых вербовать? Да хрен тебе, – плюнул он ему прямо в лицо и несильным толчком ноги прямо под те самые, больные ребра, снова полностью повалил его на пол.
– Я не понимаю, о чем вы? Отпустите меня. Пожалуйста, – через слезы говорил он.
Эти слезы больше были не из-за страха пыток или даже смерти. Они больше были из-за его ощущаемой слабости, преодолеть которую он никак не мог.
Ещё один удар, но теперь прямо в ухо. Снова звон, боль и какие-то шаги. Вдруг они снова остановились напротив его уха и грубая рука резко залезла за его шиворот, шерстя по всей спине, а затем и груди.
– Где крест?
Этот садист сейчас был возбужден как никогда, будто бы выискивая это, как какой-то алмаз. Он рыскал по всему его телу, забираясь в каждый карман и с каждой пустой, высунутой рукой начинал всё больше злиться.
– Где он, скотина?
– Нет.
– Почему?
Рома тяжело молчал, с каждым болезненным вдохом лишь больше желая сказать о том, что свой крест он оставил в храме. Когда понимание своей никчемности стало переходить все его рамки, ком в горле уперся так, что ему почти невозможно было дышать.
Неожиданно грубые руки, ещё несколько минут делающие с ним очень больные вещи обхватили его грудь и посадили на вновь стоящий табурет. Он аккуратно поднимал голову наверх, желая заглянуть в лицо человеку, для которого крест вызывал что-то очень плохое. Его глаза лишь довели до его глубокого шрама на подбородке, но не дальше.
– Запомни, чем больше ты будешь молчать, те больнее для тебя всё это выйдет. Ты же верующий, я это чувствую. Я вас таких за километр определяю, – проговаривал он, обходя его со всех сторон, будто бы принюхиваясь к его плоти, как животное к пищи.
– Где крест? – резко и куда громче спросил он.
– У меня его нет.
– А куда он делся?
– Не знаю.
– Значит, был всё-таки. Ага, – более жизнерадостным голосом заговорил этот человек. – Я вот только не понимаю, зачем этот цирк устраивать? Нахрена себя к мученикам то приписывать? Там же разберутся. Для себя хуже сделаешь, если в молчанку будешь играть.
Вскоре он всё-таки поднял на него своё красное, тяжело дышащее лицо и сразу же пожалел об этом. В его глазах была такая злость, которой раньше никогда не встречал, даже у самых тяжелых больных, приходящих в храм. Были, конечно, подобные, но не до такой степени. Он с большой улыбкой смотрел на него, часто подмигивая правым глазом. Зубов у него почти не было, а непонятный шрам, оставленный каким-то лезвием, начинался ото лба и заканчивался где-то на шее.
– Ну что, продолжим тогда к лику святых тебя готовить? – сказал тот, начиная разминать свои пальцы.
– Что вам от меня нужно?
– Ух ты. Как сразу оживился. Ну, для начала нужно правильно ответить на мои вопросы. А дальше… Да, в принципе не важно, что дальше.
Потом на несколько секунд воцарилось молчание, мешать какими-то словами которое, скорее всего пришлось бы тому же человеку.
– И какие вопросы?
– Я же тебе уже задал их, идиот. Вам там, в церкви, все мозги что-ли отшибли? Как сюда попал? Откуда пришел? Где ваша секта сраная? Сколько человек? Вооружены? Нет? Этого достаточно?
– Я один, – спокойно и опустив голову, прозвучал ответ.
– Да что ты говоришь, серьезно? А те трое, которые с тобой приехали, тоже хочешь сказать одни?
– Я их только раз видел. Честно.
– Ага. Честно, значит. Да, честность, это ваш конек, – сказал он, сильно усмехаясь. – Ну, а что тогда на счет их ответов скажешь? Один из них доложил, что ты священник.
– Кто?
– Так значит не один, если спрашиваешь. Знаешь их всех, да, – спросил его он, проводя своими глазами в двадцати сантиметрах от его лица.
Он пошел ходить где-то за его спиной, с каждым разом шагая всё быстрее, а потом вдруг резко снова встал перед ним.
– Ладно. Вижу, бестолку тебя тут мутузить. Как мученику тоже не дам, а то слишком многого хотите. Сдохнешь, как собака.
