Духовник незаметно, сам того не желая, неведомым для себя образом увлекся своей подопечной. Он исповедовал девушку почти каждый день, внимая признаниям ее богобоязненной души. Александрина осуждала себя за столь безобидные проступки, что священник даже порицал ее за эту взыскательность. Все ее пугало, все внушало ей опасения.
Мало-помалу монахиня впала в уныние, стала поститься и умерщвлять свою плоть; в то же время она стала реже исповедоваться, что удивляло общину. Александрина ходила к причастию с неизменной опаской и в конце концов даже перестала причащаться, а когда ее спросили, чем это вызвано, ответила:
— Я недостойна встречаться со Спасителем.
Самые сведущие заявили, что, очевидно, несчастную раздирают страшные противоречия, что она скорбит о мирской жизни, и нельзя усиливать ее мучения.
Что касается аббата Флёре, который почти не видел больше свою любимицу, его жизнь поблекла, и он умирал от желания узнать причину тоски юной монахини.
Однажды утром девушка молилась в часовне, посвященной Богоматери и стоявшей на краю парка; священник подошел к ней; увидев его, она вздрогнула и опустила голову.
— Сестра, — сказал он, — я не хочу вам мешать, но вы нуждаетесь во мне, я в этом уверен и потому пришел.
Александрина встала и, немного подумав, заверила аббата, что она превосходно себя чувствует и не нуждается ни в ком и ни в чем, за исключением Божьей защиты и всеобщих молитв.
— Я несовершенна, — прибавила она, — вы знаете это лучше, чем кто-либо, отец мой; мне уже все постыло, и я не могу ходить к причастию, где мне, можно сказать, отказано в благодати; стало быть, остается смириться и молчать.
— Конечно, вам следует смириться, но вы не должны молчать; напротив, вы должны говорить со мной, своим духовным пастырем, призванным указать вам путь в гавань спасения души. Вы страдаете, вы одержимы некими дурными мыслями, вы бежите от Бога, вместо того чтобы броситься в его объятия; я принес вам его слово, я вселю в вас бодрость; расскажите мне все и выслушайте меня.
Александрина долго упрямилась; она то начинала говорить, то замолкала, и это продолжалось долго.
— Я никогда не смогу это сделать! — вскричала она наконец.
— Мужайтесь, — сказал ей бедный священник, обуреваемый религиозным рвением и неведомым чувством, которое владело им вопреки его воле, — все зависит только от вашего желания.
— Я не могу и ничего вам не скажу, отец мой, но надо положить этому конец, иначе я умру, и умру грешницей; я вам напишу.
— Скоро?
— Сегодня же вечером, обещаю, а теперь оставьте меня, умоляю, дайте мне собраться с мыслями.
Добрый аббат согласился; он добился многого и был счастлив.
Вечером Александрина нигде не показывалась: она сидела в своей келье либо оставалась в часовне, получив на это разрешение. Те из монахинь, которым довелось увидеть несчастную, сокрушались из-за ее бледности и утверждали, что она явно больна.
Настоятельница навестила девушку, чтобы справиться о ее здоровье. Аббатиса увидела, что та что-то пишет, и попросила показать ей письмо, ибо она имела на это право.
— Я пишу своему духовнику, — отвечала монахиня. Больше никаких вопросов не последовало, и послание было дописано. У меня сохранилась копия, и вы сейчас его прочтете. Благодаря этому вы хорошо узнаете графиню Александрину, особенно из небольшой приписки в конце письма; она адресована ее племяннику Пон-де-Велю, попросившему дать ему эту копию.
Госпожа де Тансен не отрекалась от своих бесчестных поступков, когда это не могло ей повредить; в этом отношении она не щадила себя и не старалась ничего утаить. Эта особа почти не придавала значения общественному мнению; она не соглашалась только, чтобы ее считали бестолковой. Она позволяла чернить в ней все, за исключением ума.
Вот это письмо:
