Ясно, что после подобных улик нельзя было отмахнуться от происшедшего, и пришлось продолжать судебное дело.
Прежде чем маршал и г-н де Тансен успели вмешаться, графиню арестовали в собственном доме, у нас на глазах. Я удалилась, а д’Аржанталь решил сопровождать свою тетушку, и ему не посмели в этом отказать. Задержанную еще не изобличили, ее только обвиняли и потому не могли обращаться с ней со всей строгостью. Уголовный судья ждал ее в Шатле, куда доставили труп Ла Френе.
Графиню ввели прямо в зал, где он находился; она ни о чем не подозревала и, увидев тело, дико закричала, а затем упала в обморок прямо на руках у своего племянника, обозвавшего судей варварами.
Ее привели в чувство, принесли для нее кресло и проявили к ней некоторое уважение, но не убрали с ее глаз жуткий труп. Она провела перед ним четыре часа подряд. Госпожу де Тансен допрашивали по-всякому, ей задавали самые дотошные вопросы о ее прошлой жизни; ее даже спросили, сколько у нее было любовников и правда ли, как утверждал Ла Френе, что она состояла в близких отношениях с Фонтенелем и присутствовавшим в зале племянником.
Услышав это, д’Аржанталь вскочил и едва не выхватил шпагу. Его удержали двое полицейских низшего чина.
— Сидите спокойно, молодой человек, — произнес уголовный судья, — и не оскорбляйте представителей правосудия. Мы делаем то, что вправе делать.
Д’Аржанталь замолчал, но не успокоился, и это вполне понятно: человеку, столь нежно любившему свою тетушку, было крайне неприятно присутствовать при этом судебном разбирательстве.
Когда допрос закончился, бедная женщина чувствовала себя обессиленной. Ее разлучили с племянником и отвели в тюрьму, расположенную непосредственно в Шатле, — место, где держат преступников.
Она была в ужасе и провела жуткую ночь. Пришлось позвать врача, и враги графини не преминули заявить, что ее мучают угрызения совести.
Между тем друзья г-жи де Тансен продолжали действовать; они не давали ни минуты покоя господину герцогу и парламенту, который посчитал совершенно необходимым заняться этим делом.
Господин архиепископ с помощью уговоров и слез (он искал сочувствия повсюду) добился, чтобы его сестру перевели в Бастилию; это было достижение, ведь ее не равняли теперь с закоренелыми уголовными преступниками, которых ждала Гревская площадь.
Однако заключенная находилась в одиночной камере; с ней запрещалось видеться, и к ней не было никакого доступа; даже письма туда не доходили. Графине попытались передать какие-то сладости, но она их не получила.
Невозможно вообразить, как г-жа де Тансен страдала от этого заточения; она едва не сошла с ума. Понятно, что испытывала эта женщина, привыкшая к изысканному обществу, остроумным беседам и столь приятному почитанию тех, кто ее окружал, добавим к тому же, что ее дальнейшая участь была ей неизвестна.
Между тем никто не верил в убийство; к графине относились очень дурно, но даже ее враги понимали, что она бы сделала это иначе. Никто не убивает, зная о неминуемой расплате и не пользуясь плодами содеянного, если только речь не идет о неистовой страсти, а г-жа де Тансен не была страстно влюблена в Ла Френе.
И все же пришлось провести расследование, из-за чего узницу держали в тюрьме несколько месяцев. Наконец дело передали в Большой совет. Жалоба Ла Френе была признана необоснованной, с г-жи де Тансен сняли обвинение, а завещание ее любовника объявили клеветой и официально предали забвению.
После суда архиепископ забрал свою сестру и в течение недели у нее не было отбоя от посетителей. Я одной из первых поспешила в дом графини, поскольку крайне переживала из-за того, что она содержалась под стражей, да и потом мне хотелось увидеть ее лицо. Говорили, что она очень постарела и подурнела, и мне хотелось убедиться в этом самой.
Госпожа де Тансен была высокая, худая, даже тощая особа с длинной от природы шеей, однако по выходе из тюрьмы она превратилась просто в старую клячу. В ту пору ей было лет сорок пять, но после этой истории она выглядела на все шестьдесят.
Как только графиня меня увидела, она еще издали сказала:
— Ну вот, любезная маркиза, все кончено, я сказала свое последнее слово.
— Почему же? У вас еще достаточно ума, чтобы вам было позволено говорить.
