— Ах, моя королева, я безмолвствую и не желаю больше слышать об этих людях. Я хочу жить ради брата, ради своих друзей и ради словесности; что касается остального, я уже не знаю, остались ли еще на свете мужчины.
— Думаю, да, сударыня, и к тому же…
— … к тому же вы молоды и находите, что я слишком стара, чтобы еще думать о поклонниках; вы полагаете, что мне пора остановиться… Ах! Время летит и для вас; вы быстро доживете до моих лет и узнаете тогда, что женщина никогда не считает себя слишком старой, чтобы нравиться.
— Не думаю, сударыня.
— Увидите сами, я была такой же, как вы. Пора завешивать зеркала.
Мы долго говорили в том же духе, и я увидела, что графиня пребывает в полном упадке духа. Она сдержала слово и с тех пор занималась только сочинительством.
До самой своей смерти эта женщина участвовала во всевозможных склоках тех лет и, тем не менее, оставалась в милости у двора; я подразумеваю под двором министров и высший свет, ибо она никогда не приближалась к королю и королеве. Госпожу де Тансен не могли к ним допустить из-за ее грехов, а в особенности из-за ее репутации. Обеих причин было более чем достаточно.
Если я не ошибаюсь, графиня состояла в переписке и дружбе с папой Бенедиктом XIII и повсюду об этом говорила. Он прислал ей свой портрет, и она показывала его письма кому попало, однако за это ее вовсе не превозносили.
Вольтер всю жизнь оставался врагом г-жи де Тансен и своим злословием изничтожал ее, срывая с нее все маски, словно кожуру с апельсина.
— К тому же, — добавлял насмешник, — надо было бы еще взять в руки вилку; я не стал бы прикасаться к этой особе даже кончиками пальцев.
По-моему, я уже говорила, что они приписывали эту взаимную ненависть разным причинам. Графиня утверждала, что Вольтер за ней волочился и она не ответила на его нежные чувства. Философ, напротив, заявлял, что он даже не помышлял о таком и все было как раз наоборот. Это ему мстили за равнодушие, и он слишком жестоко за него поплатился. По словам Вольтера, он отсидел в Бастилии по вине графини, которая донесла на него господину регенту и Дюбуа как на автора стихов «Я видел».
— Это тем более подло со стороны графини, что она знала правду; то было злодеяние Эноны, а не Федры, и ее не оправдывало то, что она была одержима страстью, как Федра. Эта особа — вылитый сухарь, и телом, и душой, и воображением; это старый пергамент, на котором невозможно разобрать слов и который вдобавок изъеден крысами.
Брат г-жи де Тансен, ездивший в Рим в качестве прислужника кардинала де Бисси на конклаве, впоследствии вернулся туда в качестве поверенного в делах, как я уже говорила. Однако он занимался там не делами Франции, а прежде всего делами своего покровителя кардинала Дюбуа, а также своими собственными.
Господин де Тансен последовательно именовался архиепископом Амбрёнским, архиепископом Лионским и, наконец, кардиналом. Он затеял созвать в Амбрёне церковный собор, направленный против епископа Сенезского и заставлял газетных писак строчить пасквили на этого человека.
Господин де Тансен влезал в самую гущу дел; он мало писал и стремился лишь к двум целям: получить много денег и стать первым министром.
Он добился первого и едва не добился второго. Кардинал Флёри сделал вид, что собирается назвать г-на де Тансена своим преемником, чтобы, напротив, заранее настроить против него короля и не допустить мошенника к власти. Я никогда не видела — да на свете никогда и не было — ни обезьяны, ни старухи, ни школяра, ни стряпчего хитрее и коварнее, чем этот восьмидесятилетний кардинал. По-моему, он предугадывал своих врагов вплоть до третьего их колена и чинил им препятствия.
Я не порывала отношений с г-ном де Тансеном даже после смерти его сестры, и мы еще встретимся с этим святошей, когда речь пойдет о мадемуазель де Леспинас.
Между тем я подошла к одному из таких моментов своей жизни, о котором трудно говорить. Однако эта жизнь была почти такой же, как у всех; у меня недоставало мужества и добродетельности, чтобы противостоять потоку, увлекавшему нас за собой. Я хочу покончить с Тансенами и рассказать о происшествии, в котором мы все принимали участие; его последствия до сих пор продолжаются для меня, в то время как для них это было всего лишь минутное неожиданное впечатление. Притом эта история прекрасно отобразит характеры брата и сестры Тансен и станет заключительным штрихом в их портретах.
Речь шла о великолепном замке, возведенном неким откупщиком на склоне его лет для любовницы, которая якобы у него была и всегда служила ему не более чем вывеской. Он украсил свой дом позолотой со всех сторон, можете мне поверить; эти откупщики не строили ничего другого, и окрестности Парижа были наводнены их загородными особняками.
Этот замок, расположенный в восхитительном уголке Сенарского леса, стоил бешеных денег. Вокруг него устроили искусственные водоемы, фонтаны и водопады, провели туда реки и даже вырыли рядом с ним озеро. Там был чудесный парк; все это напоминало один из сказочных приютов, где прячут принцесс, преследуемых злыми волшебниками.
