Увы! Увы! Стоит ли об этом говорить? Я не смогла устоять. Я радовалась этому упорству и боролась с собственной радостью, запрещая себе ее показывать. Если бы у меня была хоть какая-нибудь поддержка, то я, несомненно, превозмогла бы эту страсть, но, Бог свидетель, меня не только не поддерживали, а толкали в пропасть.
Господин дю Деффан был самым бестактным человеком на свете. Мне становилось не по себе от его блаженного вида и неуместных нежностей. Он приезжал на рассвете, но его ко мне не пускали; он садился у моей двери и то и дело вскакивал, справляясь у горничных, в котором часу я должна позвонить.
— Господин маркиз, — говорили они, — вам придется ждать еще примерно полтора часа.
Горничные посмеивались над ним и сообщали мне о его приходе, как только я просыпалась. Я не спешила вставать, оттягивая минуту нашей встречи, но муж прибегал ко мне, едва узнав, что я начала одеваться. Он целовал мне руку, всячески дурачился и, когда, потеряв терпение, я начинала его бранить, становился серьезным, садился напротив меня и принимался вести разговоры на самые скучные и тягостные темы; он задавал мне вопросы, спрашивал мое мнение и хотел, чтобы я непременно высказывала свои суждения, в то время как я его не слушала. Нас часто оставляли одних; друзья, которым я не рассказывала о своих замыслах, боялись нас потревожить.
Я не могу описать, чего мне это стоило и как я страдала от этих бесконечных разговоров с глазу на глаз. Однако я безропотно покорилась судьбе. Чтобы не давать повода к сплетням, я приносила себя в жертву, обрекала, словно мученица, на стыд и людские кривотолки. Это было прекрасно, но для подобной доблести требовался другой характер.
Каждый прожитый день тяжелым грузом ложился мне на сердце. Я просыпалась с опустошенной душой, оглядывалась вокруг, и призрак мужа мерещился мне еще до того, как я видела наяву его самого. Кроме того, маркиза звала меня к себе, а я сопротивлялась и страдала. Ах! Что это была за пытка!
«Господи! — думала я. — И моя жизнь всегда будет такой! Всегда! Ну и ну! Мне придется стать блестящим умом или святошей, иначе я не выдержу, надо чем-то заняться».
Блестящим умом?! Я чувствовала, что во мне нет больше и следа ума, я стала дурой.
Святошей?! Я не могла ею стать: во мне не было ни веры, ни любви, необходимых для благочестия.
Как же быть?
Я выжидала, убеждая себя в том, что сумею привыкнуть. Увы! Привыкнуть оказалось невозможно. Я ничего не говорила, но с каким видом! Во время беседы я уже не знала, что сказать, что ответить, и муж говорил один.
Мадемуазель Аиссе спрашивала меня:
— Что с вами?
— Ничего.
Она меня не понимала. Эта славная и добродетельная девушка не понимала ничего, кроме долга.
— Вы казались такой счастливой в последние полтора месяца! Разве вы больше не счастливы?
— Ничего не изменилось.
Аиссе принимала мое притворство всерьез, но я была уже не в силах лицемерить.
Она этого не замечала.
Госпожа де Парабер тоже допытывалась, что со мной, и мои друзья встревожились.
— Скажите, моя королева, что это за вид у вас? Что случилось, в конце концов?
— Мне скучно.
— Дело в вашем муже?
— Боюсь, что да.
— Что ж, бросьте его и пошлите за маркизом; он сгорает от нетерпения и твердит мне об этом каждый день. Если вы по-прежнему будете его отвергать, он выкинет какую-нибудь глупость.
— Боже мой! Боже мой! Что скажут люди?
— Люди! Вы обращаете внимание на людей? Люди постоянно что-то говорят; дают ли им повод или нет, они не могут не злословить — не по одному случаю, то по другому. Придавайте этому значение не больше, чем я. Разве я думаю о таких пустяках?
И тут ко мне пришла г-жа де Сталь.
— Ах, сударыня, вас зовут в Со, вас там ждут. Госпожа герцогиня Менская не может без вас жить.
— Принесите герцогине мои извинения, любезная сударыня; мне не удастся встретиться с ее высочеством: ко мне приехал муж.
— Разве вы не можете оставить его на несколько недель?
— Нет, сударыня, ни на час в ближайшие полгода.
— Помилуйте! В таком случае возьмите его с собой.
— Это тоже невозможно. Нам нельзя жить под одной крышей, и потом… вы не понимаете, о чем просите!
— Он зануден?
— Увы!
— В таком случае не привозите его. Госпожа герцогиня не смогла бы этого вытерпеть, ее от зануд бросает в жар.
— Кому вы это говорите! Стало быть, вы никогда не берете к ней господина де Сталя?
Я произнесла это с невинным видом, и она расхохоталась:
— Злюка! К счастью, я не из тех, кто утверждает, что муж и жена — одна сатана.
— Напротив, зачастую целых три, а то и четыре, что мы видим сплошь и рядом.
Мы обе посмеялись над этой истиной, и смех подействовал на меня благотворно: я так редко смеялась.
Судите сами, какие мысли вызывали у меня подобные речи; я чувствовала себя несчастной, несчастной вдвойне, потому что меня жалели. Дело дошло до того, что я стала мрачной и постоянно пребывала в унынии; я настолько изменилась, что даже мой муж был вынужден это заметить. Он вздыхал, возводил глаза к небу, пытался говорить и не мог ничего сказать; и вот, как-то вечером мы сидели и переглядывались, скучая и наводя друг на друга тоску.
