— Сударыня! — воскликнул маркиз, семижды взвесив свои слова, как требует мудрое правило.
— Да, сударь?
— Сударыня! О сударыня!
— Что же дальше?..
— Так вот, сударыня, я вижу, что раздражаю вас.
— Вы вовсе меня не раздражаете.
— В самом деле, сударыня?
— Нет, вы меня не раздражаете, сударь.
Я ответила это тоном женщины, страстно желающей кого-нибудь укусить и стискивающей зубы, чтобы не поддаться искушению.
— Ах, сударыня, я вижу, что вы больше меня не любите.
— Больше, сударь? Это слишком претенциозное заявление с вашей стороны.
— Значит, вы никогда меня не любили?
— Всегда любила, как сейчас.
— Увы! Это было очень мало.
Я промолчала, не желая лишать мужа даже такой малости.
— Что я должен сделать, сударыня?
— Все, что вам будет угодно, сударь.
— Вы мне ничего не посоветуете?
— Это не мое дело, сударь; вы старше меня и знаете, как себя вести. Вас никогда не обвиняли в легкомыслии.
— Надо ли мне уйти?
— Я вас не гоню.
— Надо ли остаться?
— Я вас и не держу.
— Вы меня очень огорчаете, сударыня.
— Это не нарочно, сударь. Я вас не мучаю и не принуждаю; вы не слышали от меня ни одного слова, которое могло бы вызвать у вас недовольство.
— Вы не утруждаете себя даже этим.
Он был прав.
В тот день маркиз больше ничего не сказал; мы пребывали в раздумьях до ужина, сидя каждый в своем углу; я делала банты, но больше половины из них оказались неудачными. Затем приехали несколько гостей, и мы больше не оставались одни.
Эти сцены или, точнее, эти разговоры часто повторялись. Я не могла больше такое выдержать и готова была умереть. Скука завладела моим умом, я не могла больше острить, я тупела и в конце концов с этим смирилась.
Я катилась вниз по наклонной плоскости, а муж спокойно на это смотрел; я говорила г-же де Парабер, попрекавшей меня за мою апатию:
— Что поделаешь, моя королева! Я стану дурочкой, и все будет кончено.
— Сударыня, это противоречит здравому смыслу; женщина с вашим умом не вправе им распоряжаться по своему усмотрению, а обязана делиться с другими.
Она вознамерилась вывести меня из этого состояния без моего ведома и в один прекрасный день отправилась к г-ну дю Деффану, крайне удивившемуся ее появлению. Маркиз стал рассыпаться перед гостьей в поклонах и приветствиях и придвигать к ней кресла — все кресла гостиной сразу; еще бы, такая красивая дама!
— Сударь, покорнейше прошу прощения, я приехала не по поручению госпожи дю Деффан, а по собственному желанию.
— Чрезвычайно польщен, сударыня! Я весь к вашим услугам…
— Сударь, вам известно, что госпожа дю Деффан умирает?
— Госпожа дю Деффан умирает, сударыня? — вскричал маркиз, подскочив. — Но вчера вечером я ужинал у маркизы, и она ела с отменным аппетитом; сегодня утром я посылал справиться о ее здоровье, будучи не в состоянии навестить ее немедленно, как обычно. Мне передали, что она спала хорошо. Неужели ей на голову упала печная труба?
Госпожа де Парабер расхохоталась, настолько комично это было произнесено.
— Нет, сударь, госпожа дю Деффан умирает не от печной трубы, а от скуки.
— От скуки?
— Да, сударь, от скуки.
— Увы! Тут я бессилен.
— Напротив, сударь, вы один можете ей помочь.
— Каким образом?
— Вы можете уехать.
Бедняга оцепенел от неожиданности.
— Маркиза поручила вам мне это сказать?
— Нет, я догадалась. Как это вы тоже не догадались?!
— Стало быть, я ей надоел?
— Неужели вы сами не видите?
— Нет, сударыня, нет; маркиза так добра, что скрывает это от меня.
Бедняга ни о чем не подозревал, несмотря на наши постоянные сцены и объяснения. Он считал это прихотью или игрой, призванной отвращать от нас соблазны и ласки, чтобы мы не нарушили своих обещаний.
Они беседовали на эту неприятную тему в течение часа, и в итоге г-жа де Парабер явилась ко мне, пританцовывая, и заявила ликующим тоном:
— Ах, моя королева, поблагодарите меня, я все уладила, скоро он зайдет к вам попрощаться.
— Кто?
— Господин дю Деффан.
— Как? Что это значит?
Маркиза рассказала мне об этом разговоре, и я малодушно обрадовалась.
— Завтра вы с маркизом будете ужинать у меня, моя королева, и все будет забыто.
Презренное сердце! Глупое создание! Я поверила в то, что впереди новые радости, почувствовала себя помолодевшей, вернувшейся к жизни и бросилась обнимать г-жу де Парабер, оказавшую мне столь скверную услугу.
— А как же люди, что они скажут?
— Люди будут сплетничать об этом неделю, а затем возьмутся за кого-нибудь другого.
— А мои подруги?
— Ханжи и тихони от вас отвернутся, но, если вы станете вести себя с умом, они будут потом за вами гоняться. Поверьте.
Мы стали смеяться как сумасбродки, и не могли остановиться, как вдруг принесли письмо от г-на дю Деффана. Вот оно, я его сохранила, и порой оно вызывает у меня угрызения совести:
