Как известно, госпожа герцогиня Менская была очень умная женщина, а также, подобно всем могущественным и богатым людям, страшная эгоистка — ей хотелось, чтобы ее развлекали, и я стала ее развлекать. В то время это было для меня благом. Герцогиня услышала о моих невзгодах и попросила г-жу де Сталь передать мне приглашение от ее лица.
— Когда маркиза окажется в Со, — прибавила она, — она забудет об этих женщинах, которые ее не стоят и мучают. Мне известно, что такое скука, я страшно ее боюсь и понимаю ту, которая испытала это на себе.
Как вы понимаете, я не стала упрямиться и поспешила немедленно переехать. Прежде чем отправиться в Со, я решила подыскать себе в Париже жилье, сообразное моему достатку и моим привычкам. Мне указали на маленький хорошенький домик на улице Бон, обнесенный оградой, с красивой обстановкой, но не в виде мебели, а с деревянной обшивкой стен, зеркалами и прочим роскошным внутренним убранством. Там был прелестный сад, и это мне очень нравилось; в ту пору я еще не была слепая и любила смотреть на птиц, сидящих на ветках, и на цветы, растущие на клумбах; я любила лужайки, усеянные маргаритками и напоминавшие мне о детстве, деревне и замке в Шамроне, где я провела самые счастливые дни в своей жизни.
Обставив дом мебелью, я решила принять приглашение герцогини. Госпожа де Сталь снова приехала (она приезжала ко мне несколько раз) и заверила меня от имени ее высочества, что в Со меня ждет не кратковременный приют, а постоянное жилище и что принцесса просит меня чувствовать себя там как дома и приехать туда как можно быстрее, чтобы провести там как можно больше времени.
Со уже не был столь блестящим, как прежде, и от былого сияния, последними лучами которого я любовалась, уже не осталось следа. После заговора Селламаре и своего тюремного заключения госпожа герцогиня Менская не принимала так много гостей, как раньше; она получила хороший урок и больше ничего не замышляла.
Я не стала ничего рассказывать об этой грандиозной и дерзкой затее, поскольку о ней можно прочесть во всех книгах. Нет ни одного писаки, который не отчитался бы в этом перед нашими самыми далекими потомками. Я также не упоминала о своих сожалениях по поводу кончины господина регента и сейчас вспомнила об этом. Я испытывала подлинную скорбь, но не проявляла ее, чтобы меня не причислили к тогдашним плакальщицам.
Господин регент был очень добр ко мне, мне не в чем было его упрекнуть, даже в неблагодарности, в которой женщины обычно упрекают всех мужчин.
Он всегда был готов оказывать мне всяческие услуги и сохранял наши отношения в относительной тайне. О нашей связи не злословили; об этом лишь поговаривали, не будучи ни в чем уверенными; я же никогда в этом не признавалась. Она была столь скоротечной, что, можно сказать, не запечатлелась в любовной истории принца, где многочисленные главы следовали одна другой.
Покончив с приготовлениями, я отправилась в Со вместе с председателем, начинавшим ухаживать за мной всерьез; он был одним из рьяных завсегдатаев дома г-жи дю Мен. Замок в Со был великолепным, как я уже говорила. Парк, сады, водоемы — все было восхитительно; оказавшись там, я почувствовала, что мне предстоит обрести здесь счастье и забыть о своих горестях.
Там жили только разумом, а разум — это мой Бог. Я отдаю (а особенно отдавала тогда) предпочтение разуму перед чем бы то ни было.
Двор принцессы состоял из необычайно умных людей, дюжины человек, постоянно обитавших в Со, не считая прислуги; там находились г-жа де Шаро, впоследствии г-жа де Люин, г-жа де Ламбер, господин кардинал де Полиньяк, господин первый председатель де Мем, г-жа де Сталь, г-н де Сент-Олер, г-жа Дрёйе и еще несколько особ. Я забыла о председателе Эно и Формоне, приехавшем туда позже, вслед за мной.
Госпожа герцогиня Менская была душой этого общества.
Ее муж был, возможно, умнее ее, но он не выставлял это напоказ. Привычка быть в подчинении у жены заставляла его все таить в себе. Когда герцогиня уезжала, он становился куда более приятным.
Я вспоминаю слова, сказанные им однажды; они страшно меня поразили:
— Единственная особа на свете, которая хорошо меня знала, это госпожа де Ментенон. Я был по-настоящему самим собой только с ней.
Я полагаю, что это была правда.
Что касается госпожи герцогини Менской, то она сохранила свой веселый нрав, невзирая на все невзгоды, и столь же страстно жаждала развлечений. Никто не мог сравниться с ней красноречием, живостью и подлинной учтивостью, но она заставляла платить за все эти милости и проявляла при этом несправедливость, гордыню и беспримерное тиранство. Следовало беспрекословно ей подчиняться, и все должны были заниматься лишь одним — забавлять ее.
Лишь при этом условии она вас хвалила и все вам прощала.
И вот, когда я приехала к ней после разрыва с маркизом, пребывая в глубоком унынии, она крикнула издали, как только меня увидела:
— Говорят, вы грустите, сударыня; надеюсь, это не так?
— Если бы даже я грустила, сударыня, то забыла бы о своей грусти возле вашего светлейшего высочества.
— Это правда?
