— Прошу прощения, сударыня, я уеду. По какому праву вы удерживаете меня здесь?
Супруги довольно озадаченно переглянулись. Между тем г-жа де Виши, более вспыльчивая, чем ее муж, резко встала и ответила:
— По праву дочери, не желающей видеть свою мать опозоренной; по праву матери, не желающей видеть своих детей ограбленными.
— Прошу вас, сударь, соблаговолите взять на себя труд прочесть вот это, — продолжала Жюли, не ответив своей сестре, — вы увидите, что все эти права ничего не значат в глазах правосудия и что по одному моему слову в ваш замок нагрянут служители королевского прокурора при парламенте Дижона, чтобы именем закона заступиться за сироту.
Брат взял бумагу, прочел ее и побледнел от гнева:
— Как вы это раздобыли, мадемуазель?
— Это мой секрет, сударь.
— Сегодня же вечером я прогоню всех слуг.
— Не прогоняйте их, сударь, они ни в чем не виноваты, как и вы.
— Я узнаю…
— Вы узнаете то, что мне будет угодно вам сообщить. Выслушайте меня до конца. Как видите, теперь я свободна.
Граф прекрасно это понимал.
— Так вот, я не стану пользоваться этой свободой; я хочу, чтобы вы вернули мне ее сами и ради этого собираюсь уничтожить причину вашего беспокойства.
— Ах! — вскричала графиня. — Вы отдадите нам эти проклятые документы!
— Нет, сударыня, нет, я вам их не отдам. Никто никогда не получит из моих рук свидетельств материнской вины, и я забрала эти бумаги из тайника, куда они были ею помещены, лишь для того, чтобы самой хранить их, а также чтобы самой распорядиться ими по своему усмотрению.
Супруги опустили головы в полном замешательстве — они не ожидали такого от этой юной девушки.
— А теперь, сударыня, еще немного терпения, и я закончу. Вы не признавали меня своей сестрой и не желали любить меня как сестру, хотя я просила вас лишь об этом. Стало быть, вы не являетесь и никогда не будете моей сестрой. Я презираю богатство и отказалась бы от самого славного имени королевства, если бы мне пришлось купить его ценой бесчестья моей матери; что же мне делать с доказательствами, которые так вас пугают? Матушка любила меня до самой смерти, она растила и лелеяла меня у своей груди с нежностью, которую никто и никогда не заставит меня забыть. Я ее дочь, и ничто не может помешать мне оставаться таковой в своих и в ее глазах, а больше мне ничего не нужно. Согласитесь отпустить меня с госпожой дю Деффан, и я немедленно, на ваших глазах, уничтожу эти бумаги; вам больше нечего будет бояться.
— Вы это сделаете? — вскричали супруги в порыве радости и удивления.
— Тотчас же, повторяю, только дайте свое согласие.
— Ах! Охотно! Вы — ангел!
Жюли печально улыбнулась и развернула документы.
— Смотрите, проверьте как следует, — сказала она, — вы убедитесь, что все на месте.
Господа де Виши набросились на бумаги, подобно двум стервятникам, и жадно прочли их вплоть до последней строчки. Когда они закончили, Жюли к их ужасу забрала документы.
— Решено, не так ли? Отныне я свободна, могу уехать из этого замка и распоряжаться собой, как мне будет угодно?
— Совершенно верно.
— Госпожа маркиза дю Деффан — свидетельница этого обещания, сударь и сударыня, а я выполняю свое, смотрите!
Жюли встала, поднесла бумаги к свече, и вскоре их охватил огонь. Мы вчетвером молча смотрели, как они горят. Когда от них остался только пепел, моя невестка издала вопль облегчения, заставивший меня вздрогнуть. Мадемуазель де Леспинас плакала.
— Вы оплакиваете свое богатство, мадемуазель?
— Я, сударь? Я оплакиваю письмо матушки, в которое она вложила всю свою душу и любовь. Я сожалею о ее неисполненной воле и одиночестве, ожидающем меня отныне; теперь я одна на свете.
— А как же я? — спросила я, глубоко тронутая благородным поступком девушки.
— Ах, сударыня! — воскликнула она, бросаясь в мои объятия. — Любите меня крепко, ведь мне так нужно, чтобы меня любили.
Моя невестка смотрела на это совершенно бесстрастно. Нет ничего холоднее сердца святоши, если в нем недостает чувствительности, и никого черствее порядочных женщин, превративших свою порядочность в профессию. Они могут даже отвратить от добродетели, если были добродетельными по расчету.
Госпожа де Виши попыталась проявить доброту, сознавая, что по природе она таковой не была и это выглядело дурно. Она даже предложила Жюли остаться в замке, если та пожелает, или, по крайней мере, приезжать к ним в гости каждый год.
— Нет, сударыня, благодарю вас, — ответила сирота, — я никогда больше не увижу этот дом и никогда больше не увижу вас, разве что лишь для того, чтобы попрощаться с вами на глазах у всех слуг, если госпожа маркиза сочтет уместным приурочить свой отъезд ко времени, когда вам поневоле придется при нем присутствовать.
— Ах!.. Как вам будет угодно, мадемуазель; я никого не принуждаю, а вас тем более.
Прощание прошло более сдержанно, чем встреча. Мадемуазель де Леспинас покинула гостиную прежде, чем я; она низко поклонилась графу и графине, пожелав им всяческого блага, и ушла с прямой спиной, гордая и довольная собой, как человек, выполнивший важный долг, или скорее, как человек, сделавший больше, чем он был обязан сделать.
