Фридрих и Екатерина всю жизнь насмехались над философами, в то же время осыпая их милостями. Самое интересное, что философы дали себя обмануть, невзирая на свое презрение к богатству и почестям. Люди, которые расставляли сети их гордыне, были уверены, что те угодят в ловушку. Теперь они, как вы еще увидите, принялись за многих других.
В ту пору постоянным членом нашей компании был шевалье д’Эди, дочь которого вышла замуж за графа де Нантиа. Увы! Как ей было далеко до своей матери, красавицы Аиссе, хотя она была на нее очень похожа! Кроме того, с нами проводили время очаровательный англичанин г-н Беркли, которого терпеть не может г-н Уолпол, очень умный швед барон Фишер и герцогиня де Мирпуа, милейшая и добрейшая особа (до тех пор пока ей не показывали карты или кости, ибо она была помешана на игре и тотчас же утрачивала все свое очарование — я охотно надавала бы ей за это тумаков!), а также герцогиня де Буффлер, ставшая во втором браке маршальшей и герцогиней Люксембургской, — что за восхитительная особа! Она наслаждалась своей молодостью и, не будучи скупой, позволяла наслаждаться ею другим. Люди, не знавшие герцогиню, осуждали ее за это, но, стоило кому-нибудь увидеть ее хотя бы дважды, как у него уже не хватало духу на нее сердиться. Разумеется, я говорю не о себе, не имевшей ни права, ни желания быть суровой; я говорю о королеве, а также о придворных и городских недотрогах, добивавшихся благосклонности этой особы, прекрасно понимая, что она добивается совсем другого.
Если бы я стала перечислять всех постоянных участников нашей компании, это продолжалось бы до бесконечности.
И все же следует выделить председателя де Монтескьё и Фонтенеля. Эти двое заслуживают отдельного разговора, и я еще уделю им внимание. Сегодня же я вернусь к мадемуазель де Леспинас и к ее удивлению, ее радости неожиданно оказаться после своей глуши в столь избранном кругу. Жюли беспрестанно благодарила меня за это, целовала мне руки, относилась ко мне с необычайной заботой и нежностью; она уверяла, что любит меня, и, право, я тоже платила ей любовью, что бы там ни говорили.
Таким образом, наши дни протекали очень счастливо; благодаря удовольствиям, которые все кругом мне доставляли, я забывала о своей болезни; я никогда не была одна. Несколько месяцев спустя мадемуазель де Леспинас стала иногда меня покидать, но она уходила лишь в те часы, когда ее заменяли другие друзья. У нее появлялся то один, то другой предлог: она должна была встретиться с тем-то или с той-то, ей следовало написать письма или подготовиться к какой-то читке; она хлопотала, каждую минуту осыпала меня невообразимыми ласками и всячески угождала мне. Я была от нее в восторге.
Между тем, как вы сейчас увидите, происходило то, о чем я совершенно не подозревала. Я узнала об этом позже из признаний д’Аламбера председателю и Пон-де-Велю, часто навещавших философа, особенно в горестный для него час. Он рассказал друзьям начало и конец этой любовной истории, а они не преминули мне все это передать.
Д’Аламбер и Жюли не сразу поняли, что они могут полюбить друг друга. Они старались часто видеться, потому что нравились другу другу, но у них была исключительно духовная близость, и им в голову не приходила мысль о любви. Она странным образом вспыхнула благодаря науке, казалось бы меньше всего способной вызвать такое чувство.
Мадемуазель де Леспинас обладала чувствительностью и пылкой душой; она была романтичной, нежной, страстной и жаждала любви, о чем я сама догадывалась и над чем порой подшучивала. Д’Аламбер учил ее многому, чего она не знала и что не очень хорошо укладывалось в ее голове. Жюли всячески старалась запомнить эти сведения и никак не могла, а ее наставник пользовался этим, чтобы повторять с ней одно и то же каждый день на протяжении долгого времени.
Однажды утром на уроке ботаники (д’Аламбер знал все) речь шла о происхождении уж не помню чего; лекция была очень длинной. Я всегда не выносила ученых, особенно ученых дам, и не имела никакого желания слушать этот урок. Поэтому учитель с ученицей решили отправиться за неким растением, которое д’Аламбер приметил в окрестностях Монморанси, когда он ездил туда навещать г-жу д’Эпине (о ней мы поговорим позже).
Они сели в карету, за которую пожелал заплатить д’Аламбер, что очень огорчило Жюли; ими был выбран день, когда маркиза де Форкалькье приезжала читать мне вслух, и они были уверены, что я не буду скучать, или, во всяком случае, что их присутствие не избавило бы меня от скуки.
В тот день — дело было в июне — стояла дивная погода, не особенно жаркая, солнца было достаточно, чтобы озарять пейзаж, не превращая все кругом в невыносимое пекло. Прелестные белые облака, похожие на снежные комья, безоблачный горизонт и любовь! Этого было достаточно даже для философа и девушки, стремящейся к философской мудрости, не так ли?
