В общине святого Иосифа, основанной г-жой де Монтеспан на улице Сен-Доминик, мне предоставили особые удобства, отведя покои самой основательницы. Она удалялась сюда, когда хотела порвать обременявшие ее связи или заставить короля немного поволноваться. После их окончательного разрыва она ушла в монастырь и умерла здесь, как утверждали монахини; по правде говоря, я в этом не уверена, ибо другие уверяли, что она умерла в Париже, в своем доме, а кое-кто считал, что это случилось в доме герцога д’Антена.
Эти покои расположены в глубине дома; они смотрят в сад, но имеют к тому же отдельный выход, так что я могу при желании проводить время либо с гостями, либо с сестрами. Дело не в том, что мне очень нравятся монахини и их обряды не кажутся мне сущим вздором, но люди довольны, зная, что я в этой обители, а мне спокойно за ее неприступными стенами.
Мадемуазель де Леспинас отбыла из Лиона с генеральным прокурором и его супругой, ехавшими в дилижансе. Господин де Тансен вверил им Жюли, и она чувствовала себя с ними в пути превосходно.
Я же тогда делила свой досуг между двумя-тремя дорогими своими друзьями: председателем Эно, Формоном и д’Аламбером, которого любила по меньшей мере так же как и первых двоих, хотя то было новое знакомство. Д’Аламбер считался сыном г-жи де Тансен и Детуша-Канона; госпожа де Тансен постоянно уверяла меня, что это неправда, в то же время признаваясь в других грехах, что побуждало меня ей верить. С другой стороны, д’Аламбер заявляет, что у него есть доказательство своего родства, что он уверен в своей правоте и что г-жа де Тансен отрицает это, лишь стыдясь своего греха.
Так или иначе, она всегда отказывалась встречаться с д’Аламбером, и он вырос в доме некой стекольщицы, относившейся к нему с небывалой любовью. Я расскажу вам об этом позже.
Философ приходил ко мне каждый день. В ту пору он и его друзья были еще на подступах к своей «Энциклопедии», а их философские и прочие бредовые идеи, потешавшие нас во второй половине этого века, были еще в зародыше. Д’Аламбер не был красив, но он был необычайно добр и обаятелен, чего нельзя было ожидать от философа-математика, и обладал чрезвычайно приятными мягкими манерами. Я никогда не встречала мужчину, с которым бы более охотно согласилась жить; именно из-за него я страшно разгневалась на мадемуазель де Леспинас.
Я не предупредила друзей о приезде моей юной подруги; мы с ней условились сохранять те отношения, о которых я уже сообщала.
С тех пор как я почти совсем потеряла зрение, все превозносили мое мужество. Я храбрилась перед друзьями, но, оставаясь в одиночестве, впадала в уныние; слепота была для меня страшным ударом и жесточайшей пыткой. Тем не менее меня окружали неустанной заботой, мой дом всегда был полон гостей, сюда начали приезжать самые видные люди двора и города.
Несколькими годами раньше мы часто разыгрывали небольшие комедии, которые писали специально для нас председатель Эно и Пон-де-Вель. Эти господа были также актерами, как и д’Аржанталь, Формой и некоторые другие, а мы с г-жой де Рошфор — актрисами. Это общество так и не распалось; мы продолжали сохранять близкие отношения и нередко читали в своем узком кругу пьесы, которые некогда исполняли с таким удовольствием.
Д’Аламбер презрительно относился к подобным развлечениям.
В первый же вечер после приезда мадемуазель де Леспинас в Париж зашел разговор о нашем театре, и мы стали вспоминать очень остроумную пьесу «Заида», которая была написана для нас г-ном дю Шателем и в которой так прелестно играла когда-то покойная г-жа де Люксембург, а также «Щеголя» г-на де Форкалькье, «Человека, ревнующего к самому себе», «Домик» председателя Эно и так далее.
Естественно, у вновь прибывшей спросили, любит ли она комедийный театр, и нравится ли ей играть на сцене.
— Смотреть спектакли — да, а играть — нет, — ответила Жюли.
— Превосходно! — вскричал д’Аламбер. — Вот благоразумная особа. Вы рассудительны, мадемуазель, в ваши годы вы более рассудительны, чем все эти господа и дамы, которым подобает быть более здравомыслящими, чем вы.
Он тотчас же принялся развивать это свое положение, которое никто не поддержал, и мадемуазель де Леспинас оказалась его единственной сторонницей. С этого дня они сблизились, нашли общий язык и поладили; по-моему, если бы я к ним пригляделась, другими словами, если бы я смогла их распознать, то поняла бы их дальнейшую судьбу и какое будущее они мне уготовили.
Примерно в то же самое время д’Аламбер получил приглашение от прусского короля и отправился к нему в Безель. Он вернулся оттуда отнюдь не с кичливым видом, но с воодушевлением и заверениями в вечной дружбе этого великого человека, который всегда рисовался, словно позировал художнику для грядущих поколений, что бы там ни говорили господа энциклопедисты, желавшие его обожествить. Вольтер вскоре одумался, ведь он так умен, так хорошо знает свое окружение, и все прочие не годятся ему в подметки. Он показал его в истинном свете как человека, сохранив при этом для истории героя-короля и героя-воина.
