Сначала они были очень веселы, а затем начали размышлять и предаваться мечтам. Д’Аламбер понимал причину этой задумчивости лучше Жюли. Он уже осознал их взаимное влечение и спрашивал себя, следует ли ему открыть подруге глаза или оставить наивную девушку в блаженном неведении.
Вопрос, заданный мадемуазель де Леспинас, заставил его принять решение:
— Боже мой, сударь, какой красивый ручей, какой дивный луг и чудесные деревья! Скажите, почему у меня такое неудержимое желание выйти из кареты и прогуляться в этом месте? Я же видела немало столь же милых ручьев, деревьев и лугов, как эти, сколь бы милыми они ни были.
— Я отвечу вам, мадемуазель, когда мы исполним ваше желание; нет ничего проще. Возница нас подождет; мы наняли его на целый день, и он в нашем полном распоряжении. Не пора ли достать наши съестные припасы и позавтракать здесь?
— Вы правы, сударь. Однако я не голодна и очень довольна. О! Я еще никогда в жизни так не радовалась!
Формой и председатель, два старых негодяя, очень осуждали эту прогулку наедине, в которой мы с дамами не усмотрели ничего плохого. Д’Аламбер казался нам своего рода Сципионом или Робером д’Арбрисселем, и мы не представляли себе, что тут может таиться хотя бы малейшая опасность.
То же самое думала и герцогиня де Шон, из-за которой д’Аламбера долго не принимали в Академию; дело не в том, что он ей не нравился, а потому что она заявляла во всеуслышание, что доверила бы ему стеречь гарем. Все знали, что эта особа основательно изучила данный вопрос, и Фонтенель серьезно говорил по этому поводу:
— Во всем, что касается подобных сведений, госпожа герцогиня де Шон — это Барем в области любви.
Сами понимаете, пришлась ли эта шутка по вкусу! Она уничтожила д’Аламбера и оказала такое влияние, что вместо него в Академию приняли Ла Перуза или господина графа де Клермона, я уже не помню, кого именно, под тем предлогом, что, для того чтобы сделать академика, нужен по крайней мере мужчина. Такая острота настолько затуманила головы сорока бессмертных, что они испугались насмешек и совершили этот несправедливый поступок. Ошибку исправили позже. Сумасброды, а особенно сумасбродки, могут не сомневаться в этой стране, что к ним прислушиваются.
Таким образом, мы нисколько не волновались по поводу взаимоотношений учителя и ученицы и спокойно слушали чтение г-жи де Форкалькье, в то время как они бродили по полям и ходили по берегам ручьев, поглощая превосходный пирог, приготовленный для этой прогулки.
Сначала они отдавали должное только пирогу; за городом у всякого просыпается аппетит, если он молод и нечасто совершает пешие походы. Красотка долго уверяла, что она не будет есть, однако в конце концов дала себя уговорить, и к ней вернулась прежняя веселость. Д’Аламбер вел себя очень любезно; он рассказывал о чем угодно, только не о правилах арифметики и геометрии. Затем он спросил у бедняжки, желает ли она по-прежнему узнать, чем вызван ее восторг при виде ручья, луга и деревьев.
— О да, — ответила она с неистово бьющимся сердцем.
Философ подошел к Жюли, взял ее за руку, что ему было позволено сделать, и заговорил о симпатиях, родстве душ, взаимном притяжении, а также пустил в ход Бог весть еще какие более или менее громкие слова, чтобы не признаваться в любви, подобно простым смертным, и не опозорить науку, прибегая к банальным выражениям.
Мадемуазель де Леспинас поняла все скорее чутьем, нежели умом; она покраснела, опустила глаза, а затем даже улыбнулась; эта улыбка сбила беднягу с толку, и он встал перед девушкой на колени со словами:
— Я люблю вас; любите ли вы меня?
Не знаю, что она ответила; полагаю, влюбленный и сам догадался, ведь он заранее знал ответ, и они провели добрые четверть часа в молчании, поглощенные своим чувством. Дидро заявлял, что нельзя простить д’Аламберу эти пятнадцать минут, подобающие разве что какому-нибудь поэту, на что как всегда язвительный Пон-де-Вель отвечал:
— Может быть, он тем временем решал какую-нибудь задачу?
Жюли относилась к числу тех женщин, которые с первой минуты любят так, как им предстоит любить всю жизнь. За эти четверть часа она настолько продвинулась вперед, как я могла бы успеть лишь за десять лет, да и то вряд ли мне удалось бы достичь такого уровня. Слава Богу, я не романтичная и не страстная женщина.
Наконец, наши герои обрели дар речи и увидели вдали деревенскую свадьбу, а также пылко влюбленных новобрачных. И тут д’Аламбер снова принялся разглагольствовать. Он осведомился, думает ли его спутница о браке и с математической точностью доказал ей, что брак — это могила любви. Жюли ответила, что она не из тех девиц, которые беспокоятся по поводу всяких формальностей, и что она отдает свое сердце, не спрашивая чужого мнения.
— Я свободен, и вы тоже; что нам до каких-то слов, произнесенных таким же человеком, как мы с вами? Мы соединяем наши сердца перед Всевышним; он создал нас, чтобы дарить нам свою любовь, он видит и слышит нас, и этого довольно для нашего счастья и нашей совести.
