Такое умозаключение философа, невольно выдавшего свою суть, показалось его возлюбленной в высшей степени логичным. Итак, они достигли полнейшего согласия.
Этот день был просто сказочным. Время от времени естественность брала верх, и тогда славный д’Аламбер забывал о своей философии, становился милым, давал волю своему сердцу и желанию нравиться. Он нравился Жюли, он завоевал эту беззащитную душу — душу, которая хотела любить и до сих пор не любила никого, кроме матери. Впоследствии же она любила ужасно, по выражению Маскариля.
Первой же договоренностью влюбленных стала тайна. Они договорились скрывать от меня свои пылкие чувства; д’Аламбер знал о моей ревности и опасался, что я могу забить тревогу. Он также попросил свою красотку ничего не рассказывать нашим друзьям, которые могли бы проболтаться.
— Будем счастливы для себя, а не для других. Что касается меня, то моя жизнь принадлежит только вам. Моей бедной матушке-стеколыцице ничего не надо, лишь бы видеть меня каждый день, лишь бы знать, что я доволен или что я делюсь с ней своими бедами. Госпожа дю Деффан другая.
Нет, я отнюдь не походила на стекольщицу, я была более требовательной и, если бы мне довелось узнать об их союзе, это рассердило бы меня до крайности. Дело не в том, что я была влюблена в д’Аламбера, но мне не нравилось, когда меня вытесняли из сердца моих друзей, а там, где поселяется любовь, нет места прочим чувствам.
Вольтер расстался с г-жой дю Шатле много лет назад; он узнал, что она изменяет ему с любезным Сен-Ламбером, философом-поэтом, военным, дворянином, кем угодно, и после этого стал относиться к любви с глубочайшим презрением. Философ написал д’Аржанталю письмо, где рассказал о письме, присланном ему д’Аламбером и напичканном непонятными намеками, что вызвало у нас сильное любопытство.
— Неужели он влюблен? — спрашивал д’Аржанталь. — И в кого же?
Пон-де-Вель с присущей ему добротой заявил, что д’Аламбер влюблен в меня.
— Скорее в вашу юную помощницу, — предположил председатель, — после небезызвестного дня, посвященного растительному миру в Монморанси, между ними чувствуется что-то, чего я не понимаю.
— А вы что, так же осведомлены в этой области, как д’Аламбер, чтобы все понимать? — поинтересовался дю Шатель, присутствовавший при разговоре.
Шевалье д’Эди, вспомнивший свои молодые годы, пытался сравнить свои былые чувства с тем, что происходило у философа и моей подруги.
— Это совсем другое дело, — сказал он.
— Нет, — продолжил председатель, — оно другое для вас, а для них оно то же самое.
Они условились не говорить об этом в моем присутствии и направить мои подозрения в другое русло, ибо я уже казалась им обеспокоенной. Монтескьё написал мне своего рода персидское письмо, совершенно необъятных размеров, по поводу утренних шуток; я выжидала, но никто больше не вспоминал об этой беседе. Я попросила не скрывать от меня правду; г-жа де Мирпуа стала меня уверять, что ничего не произошло, я ей поверила и забыла об этом.
Так прошло несколько месяцев. Все, кроме меня, знали или, по крайней мере, угадывали правду; я же ни о чем не подозревала. Чтобы быть справедливой, я должна добавить, что никогда еще ни одну калеку не окружали такой заботой и любовью, как меня в ту пору. Казалось, д’Аламбер и Жюли объединились, чтобы я забыла о своем несчастье… Когда я в них нуждалась, они всегда оказывались рядом, и я любила их одинаково.
Формой женился и стал менее внимателен ко мне; председатель жаловался на свое здоровье. Пон-де-Вель, хотя ему было уже далеко не пятнадцать лет, довольно охотно рыскал по будуарам и за кулисами; таким образом, д’Аламбер и Жюли были моими самыми верными и нежнолюбимыми друзьями.
Нередко, по утрам, когда воздух был чист, д’Аламбер приезжал ко мне, и они с Жюли везли меня в Тюильри или Люксембургский сад. Я была счастлива проводить с ними время и каждый день радовалась, что приютила эту настрадавшуюся сироту.
Мое окружение относилось к Жюли с большим уважением. Маршальша де Люксембург осыпала девушку подарками, такими красивыми, что я не захотела оставаться в стороне и в свою очередь начала делать то же самое. Мои друзья стали состязаться в том, кто принесет Жюли самую дорогую безделушку; только д’Аламбер ничего ей не давал, и, когда это заметили, он ответил, что не желает уподобляться другим.
Его слова меня поразили, я оценила их довольно высоко, и мое окружение это заметило; все догадывались об истинном положении дел и сговорились, чтобы скрыть его от меня. Жюли не думала, что ее разоблачили; она была похожа на страуса: поглощенная своей любовью, она не обращала внимания на других и считала, что они ведут себя так же. Она бы очень удивилась, если бы ей сказали:
— Ваша связь с д’Аламбером — всем известная тайна; за исключением вашей благодетельницы все вокруг об этом знают.
Любовь видит только себя!
