От отчаяния бедняге пришла в голову мысль посоветоваться со своим бывшим другом-семинаристом, с которым он иногда встречался; он пришел к аббату и предложил отправиться за город на прогулку — ему предстояло доверить приятелю слишком важную тайну, чтобы ее могла удержать какая-нибудь комната. Бернис стал колебаться; во искупление былых сумасбродств он пребывал в своего рода заключении: ему запрещалось куда-либо ходить и кого-либо видеть, в особенности женщин; при этих условиях по прошествии полугодовой епитимьи его ждал вожделенный бенефиций. Однако прогулка в сельской местности наедине с таким достойным человеком, как Буре, не могла быть сочтена пустой забавой. Аббат дерзнул отпроситься, и его отпустили после долгих расспросов и бесконечных нравоучений.
И вот друзья двинулись в путь. Берниса разбирало любопытство, и он все время допытывался, что случилось.
— Еще рано, еще рано, нас могут услышать!
Под проливным дождем они добрались до самой середины Саблонской равнины, и там, под красным зонтом — я часто слышала, как об этом рассказывал кардинал, — начали беседовать.
Буре во всем признался, и его друг стал бледен как смерть.
— Ах! Помилуй, мой бедный Буре, ты этого не сделаешь! Но что же с тобой будет?
— Я не знаю и прошу у тебя совета.
— Это нелегко… Мы молодые люди без гроша за душой, но мы не злодеи, и я уверен, что ты не притрагивался к деньгам этой мерзавки, как и к ее коробке с конфетами.
— Словно к святыням, не сомневайся! Однако пора принять решение.
— Друг мой, остается только одно: предупредить Лекуврёр.
— Если я появлюсь у нее в таком виде, лакеи примут меня за вора и выставят за дверь.
— Значит, идти надо не к ней. Я не могу в это вмешиваться; к сожалению, в моем положении малейшее соприкосновение с юбкой, особенно с юбкой актрисы, отдаляет меня от цели на десять лет, если не лишает ее навсегда. Я могу лишь давать тебе советы, и ты должен следовать им. Сегодня же вечером напиши анонимное письмо Лекуврёр, назначь ей свидание… в Люксембургском саду… возле… пятого дерева на главной аллее.
— Она не придет.
— Придет. Напиши еще, что это по крайне важному для нее делу и что она должна прийти одна или в сопровождении своего самого надежного друга.
— Кто это напишет?
— Любой писец в своей лавочке. Пусть кто-нибудь другой поставит адрес.
— Я сам его напишу измененным почерком; болтливость может стоить мне жизни!
— Ты не обратил внимание: за тобой следили?
— Я же говорил, что нет.
— Стало быть, эти люди — круглые дураки! Если бы я задумывал преступление, то взялся бы за дело иначе. А теперь надо возвращаться: отпущенные мне два часа скоро истекут. Делай, что я тебе посоветовал, и приходи ко мне после встречи с Лекуврёр.
Буре неукоснительно придерживался указаний друга; послание было написано и отправлено по почте. Лекуврёр получила его, когда вернулась домой с д’Аржанталем и актрисой по имени Ламотт. Они стали совещаться втроем. Ламотт придерживалась мнения, что не следует ходить на свидание; д’Аржанталь, напротив, считал это необходимым; любопытство внесло свою лепту, и дамы решились последовать совету кавалера. Час встречи приближался, и они отправились туда все вместе.
Аббат поджидал их, спрятавшись за деревом, опасаясь, как бы его не заметили, а также страшась, что актриса не придет; когда она появилась, у него потемнело в глазах и он был вынужден прислониться к дереву. Узнав священника, пришедшие вскрикнули от изумления.
— Аббат Буре! — воскликнула актриса. — Он в крайней нужде, этот юноша! Ему нужна помощь, следует его выручить, д’Аржанталь; это наш давний друг.
Д’Аржанталь уже открывал свой кошелек; каково же было его удивление, когда мнимый бедняк подошел к нему с раскрытой ладонью, полной золотых монет! Друг Лекуврёр вначале подумал, что аббат сошел с ума.
— Ах, мадемуазель, мадемуазель, — сказал Буре, — какая радость видеть вас снова!
— Эх, мой бедный аббат, вам следовало прийти ко мне домой; к чему эта таинственность? Почему вы выглядите как нищий, будучи обладателем золотых слитков?
— Мадемуазель, я не притронусь к этому гнусному золоту, оно жжет мне пальцы! Мне дали его, чтобы я вас отравил.
— Меня? Кто же?
— Герцогиня Буйонская.
— Ах, злодейка! Она не может простить мне Федру.
Я забыла вам рассказать, что немного раньше, в разгар их ссоры, в Комеди-Франсез произошел небольшой скандал. Лекуврёр исполняла роль Федры; г-жа де Буйон сидела в ложе театра.
Когда актриса произносила слова:
Ведь мне самой известно Мое предательство. Нет, я не так бесчестна,
Как те искусницы, что, ловко скрыв свой грех,
Глядят с невинностью бестрепетной на всех[15], —
она обернулась к г-же де Буйон и пристально на нее посмотрела.
Все в зале это заметили.
Взбешенная герцогиня решила упрятать соперницу в тюрьму Фор-л’Эвек. Скандал успокоили, но герцогиня затаила обиду, не уступавшую прежним вспышкам ревности; возможно, именно этот случай толкнул ее на преступление.
