— Говорите все, что вам будет угодно, сударь, — ответила г-жа де Буйон, постепенно приходя в себя, — только пожалуйста не упоминайте обо мне в своих речах и молчите о том, что касается меня; в противном случае вы можете в этом раскаяться.
Аббат отнюдь не испугался, напротив; поскольку герцогиня продолжала ему угрожать, он рассказал в присутствии ее мужа и ее деверя о том, что произошло между ним и герцогиней, пообещал повторить это перед лицом всей Франции, а также заявил, что для него не имеет никакого значения, наживет ли он себе врагов, сколь бы опасными они ни были: важно лишь, чтобы все узнали правду. Господа Буйонские молча переглянулись, спрашивая друг у друга совета; старший не мог говорить, настолько он был потрясен; его брат обратился от имени обоих к аббату Буре и предложил ему все, что тот пожелает, за отказ от своих показаний.
— Мне ничего не нужно.
— Но состояние, аббат, целое состояние! Мы достаточно богаты, чтобы вас обеспечить.
— Как! Заявить всему свету, что я лжесвидетель и клеветник? Нет, никогда! Это невозможно, мой отец меня проклянет!
— Вы можете представить благовидные, отнюдь не порочащие вас оправдания: например, любовь к мадемуазель Лекуврёр, побудившую вас сочинить эту небылицу, чтобы выдать себя за спасителя актрисы и добиться ее любви.
— Нет.
— Тогда скажите, что вы были не в своем уме.
— Тем более нет.
— Выбирайте: богатство или Бастилия на вечные времена.
— Ваша светлость, вы очень знатный вельможа, но у меня есть друзья, которые не позволят мне задержаться здесь надолго. Король справедлив и добр, он к ним прислушается.
Как ни старались господа Буйонские, аббат был неумолим.
— Вы слышали слова госпожи герцогини и слышали мои слова, — заявил он в заключение. — Вам известно не хуже меня, что она виновна, а я ни в чем не виноват; покарайте ее по своему усмотрению, это нисколько меня не касается, но не наказывайте меня. Если вы поможете мне выйти на свободу, я поклянусь именем Христа уехать из Парижа, вернуться в свою провинцию и никогда не обмолвиться словом об этом деле, не упоминать даже имени госпожи герцогини. Вы этого хотите?
Они ничего не ответили аббату, очевидно намереваясь держать его в тюрьме до самой смерти, но Лекуврёр была начеку. Видя, что ее спаситель не возвращается, она написала отцу аббата с просьбой приехать и обивать вместе с ней все пороги, чтобы вызволить его сына из Бастилии.
Тот приехал; в ту пору кардинал ставил себе в заслугу строгость по отношению к знати, и все об этом знали. Буре-отец пошел прямо к нему и во всеуслышание потребовал восстановить справедливость; это случилось в галерее, когда король выходил из церкви после мессы, и те, кто хотел, это услышали.
Это был смелый поступок, и он полностью себя оправдал. В тот же день его высокопреосвященство передал господам Буйонским, что если они не намерены давать ход судебной тяжбе, то он прикажет отпустить этого человека, ибо его нельзя было больше держать в тюрьме.
Господа Буйонские и не думали давать ход тяжбе! Общественное мнение как знатных, так и простых людей было не на их стороне. К тому же решительное поведение аббата не обещало им безоблачных дней: он мог все рассказать, и поневоле надо было согласиться, чтобы его освободили.
Госпожа де Буйон затаила одну мысль; она знала, где найти тех безвестных убийц, и рассчитывала прибегнуть к их помощи, чтобы заставить несчастного молчать. В течение двух месяцев, пока отец аббата оставался в Париже, никто не угрожал Буре, но он совершил ошибку, не уехав со стариком, и две недели спустя исчез; все поиски были тщетны, и пропавшего без вести не смогли найти.
Мадемуазель Лекуврёр была безутешна, и граф Саксонский тоже. Он без всякого стеснения, во всеуслышание называл герцогиню отравительницей и убийцей и старался, чтобы об этом узнали господа Буйонские, ибо питал надежду, что они вызовут его на дуэль. Они этого не сделали, и такое понятно: разве племянники и наследники г-на де Тюренна стали бы отстаивать подобное дело!
Время шло, а Буре все не могли разыскать. Лекуврёр была настороже, убежденная в том, что попытка покушения рано или поздно должна повториться; однако она ошибалась. Подобные уроки слишком хороши, чтобы наученный горьким опытом человек снова стал подвергать себя опасности; к тому же досточтимый деверь г-жи де Буйон предупредил невестку, что если она примется за старое, то не отделается так просто и родные быстро с ней расправятся, чтобы уберечь свое имя от правосудия палача.
Тем не менее герцогиню, хотя и опасаясь ее, принимали везде. Над этим происшествием подшучивали: во Франции подшучивают над чем угодно! Некоторые конфеты стали называть карамельками госпожи Буйонской, а под Новый год продавали игрушки госпожи Буйонской — человечков с сюрпризом, которые показывали язык и строили гримасы.
Когда начальник полиции вызвал торговцев, чтобы сделать им внушение, они очень почтительно и простодушно отвечали: поскольку госпожа герцогиня попала в большую моду, они подумали, что ее имя может принести удачу их промыслу. Что на это скажешь?
