Как только эта новость стала известна, вновь пошли разговоры о яде. Со всех сторон к дому любимой актрисы посылали слуг справиться о ее здоровье, причем от герцогини Буйонской они приходили даже чаще, чем от других. В конце концов ее лакеи перестали туда ходить, поскольку толпа угрожала расправиться с ними без всякой пощады, а сама герцогиня была вынуждена прятаться, иначе бы ей пришлось плохо. Долгое время потом она не появлялась в театре, ибо ее оттуда выгнали.
У Лекуврёр сделались судороги, хотя обычно при таких заболеваниях их не бывает. Затем ей стало лучше, и все решили, что она спасена. Д’Аржанталь с сияющим лицом спешно явился сообщить нам об этом.
— Четыре месяца назад это милое создание составило завещание, ожидая того, что с ней произошло. Я душеприказчик мадемуазель Лекуврёр, и, если бы Бог у нас ее отнял, я не стал бы обращать внимание на толки и взялся бы за это дело.
— И правильно бы сделали, сударь: воля покойных священна. Словом, ее отравили?
— Врачи уверяют, что нет. Сильва и Бьерак согласны в этом. Я не совсем доверяю Сильве, он придворный, но вам известна искренность Бьерака; он утверждает, что во всем виновата болезнь Адриенны.
— Ходят слухи, что ее отравили с помощью промывательного, перед тем как она вышла на сцену.
— Это ложь; что до остального, одному Богу это известно. На графа Саксонского было жалко смотреть; он не отходил от Адриенны ни на минуту, мы с Вольтером тоже, и я снова еду к ней. Слава Богу, она спасена! В противном случае я не знаю, что стало бы с графом.
Однако бедняжка вовсе не была спасена! Она скончалась в тот же вечер, когда этого меньше всего ожидали; больная угасла как свеча, так что все решили, будто она спит, и ни о чем не подозревали. Ее голова лежала на плече Вольтера. Любовник дотронулся до ее руки и почувствовал, что она холодна; он издал страшный крик:
— Она мертва! Она мертва!
Пришлось силой отрывать графа от ее тела, и на протяжении более чем полутора месяцев он был сам не свой.
Труп красавицы вскрыли и обнаружили, что ее внутренности покрыты язвами. Вольтер при этом присутствовал. Он уверяет и клянется, что актрису не отравили, что это клевета и семья Буйонских готова это доказать. От них ничего не потребовали, но герцогиня благоразумно старалась не показываться в свете и правильно делала.
Д’Аржанталь, как он меня и предупреждал, стал душеприказчиком и раздавал завещанные вещи, получив лично великолепное античное изваяние Мельпомены, которое некий англичанин привез с раскопок в Афинах; оно было главной частью какой-то скульптурной группы.
На этом все кончилось. Аббат де Бернис, как я говорила, учился в семинарии и был почти что ребенком; вместо занятий гуляка ходил к жрицам Венеры, до тех пор пока его снова не посадили под замок; в конце концов он закончил учение и стал, как мы видели, нищим аббатом и рифмоплетом.
О Буре же больше ничего не было слышно. Аббат де Бернис помнил о друге и, едва лишь войдя в силу, приступил к поискам молодого человека. Герцогиня Буйонская умерла, и об этом происшествии все уже забыли. Может быть, беднягу убили? Или он умер в тюрьме? Аббат рассказал эту историю королю и г-же де Помпадур; он вызвал у них участие, и был отдан приказ искать Буре во всех французских тюрьмах.
Начали с Бастилии, поскольку она была ближе всего, и обнаружили в одной из камер самой мрачной башни какого-то узника, ставшего просто номером и находившегося там около двадцати лет; приметы этого человека, относящиеся ко времени заключения его под стражу, совпадали с приметами аббата Буре, однако он был записан под другим именем.
Заключенного допросили, чего никогда прежде не делали: о нем забыли, и никто не желал слушать его жалоб. Прежде всего его спросили, кто он.
— Аббат Буре, несчастный аббат Буре, невиннейший из людей, которого осудили, не дав сказать ему ни слова!
Несчастному велели рассказать свою историю. Подлинность его личности признали и выяснили, что в тайном указе об аресте значилось другое имя, а бедного аббата задержали по приметам и отправили в эту тюрьму. В то же время было велено обращаться с ним мягко, ни в коем случае не пытать его, а также предоставлять ему все, в чем он нуждался. Узника посадили в светлую камеру, а не в подземную темницу; ему приносили хорошую еду, позволили писать и брать в библиотеке книги, при условии что он будет показывать все им написанное, а заказанные им книги будет просматривать комендант.
У аббата было все, кроме свободы, но он не имел права ни с кем разговаривать. Несчастный без конца просил, чтобы его допросили и не оставляли умирать, так и не объяснив, за что его посадили в тюрьму. Никто не слушал Буре: было приказано держать его в одиночной камере и обращаться с ним по-прежнему.
Королю и г-же де Помпадур доложили об этом допросе, а также рассказали обо всем аббату де Бернису, который узнал в заключенном своего старого друга и поклялся, что освободит его.
