Так он считал утром, а сейчас, вечером, — вечером он выл в своей палатке, кусал пальцы до крови и рвал на себе волосы. Ибо он познал свинцовый вкус несвершения, неудачи. Он не сумел понять противника, недооценил его и поплатился. Нет! Не он поплатился — не он! А его двоюроднаясестренка. Они убили женщину! Да какую женщину?! Девочку 20 лет, едва успевшую познать мужчину.
Люди остаются людьмидаже когда они друг друга убивают или делают больно. Человек — это голубь, вооруженный клыками тигра. Это животное, не имеющие естественных ограничителей своей агрессивности, как у тигров. И потому появляется мораль, правила, этика — все то, что не позволяет голубям озвереть окончательно.
Драчуны перед дракойдоговариваются не бить друг друга по яйцам, стороны в ходе многодневного сражения делают перерыв, что бы убрать трупы, и даже после самой праведной схватки не на жизнь, а не смерть — победитель не будет хвастаться, что убил врага ударом в спину — ибо это не красит его.
Вот и сейчас к 7-й Цитадели шли люди — прикрываясь щитами, они толкали вперед человека — парня 18 лет, избитого, со связанными за спиной руками, но живого. Они остановились в 100 метрах от стены, сгруппировавшись за своим пленником, прикрывшись им и своими импровизированными щитами из досок.
— Домиций!!! Домиций! — голос начальника этого конвоя был хриплым и громким.
Знакомая темная фигура в балахоне появилась на стене не сразу, и, наклонившись к стоящему рядом монаху, что-то прошептала.
— Отец Домиций, спрашивает, чего ты хочешь?
— У нас есть полубрат Лешек, а у вас есть девушка. Мы хотим обменять сильного воина на безобидную женщину. Вам воина — нам женщину.
Снова наклон темного балахона, и снова визгливый крик со стены, — Отец Домиций спрашивает, почему ты считаешь, что он согласится.
— Потому что Лешек — это его сын. Разве не так? Об этом все давно знают!
Темная фигура молчит — молчит и переговорщик. Затем следует команда и один из монахов сопровождавших Домиция, куда-то убегает.
— Кем приходится Вам эта девушка?
— Никем!
— Врешь! Отец Домиций знает больше, чем ты думаешь!
— Она родственница нашего командира.
Командир отряда переговорщиков узнает девушку — не узнать ее трудно — единственное светлое пятнышко на фоне темных фигур. На шее веревка — с разных сторон ее за концы держат по два монаха.
Лица Домиция не видно, но его громкий, чуть вибрирующий голос вдруг раздается над степью.
— Лешек, сынок.
— Да…отец.
— Лешек, ты все еще полубрат Ордена?
— Я им останусь до конца.
— Спасибо. Сынок. Тогда давай прочитаем вместе Клятву Ордена, 3-ю его часть.
Наверное, командир отряда успел понять, что что-то пошло не так и окриком попытался остановить эту странную пару — отца и сына, которые в такой неудобный час вдруг ударились в религию, но его словно не замечают.
— «- Брат ордена — умер для мира. У него нет ничего своего. Он живет для ордена и церкви.
— Праведно все, что служит Ордену, греховно все, что ему мешает.
— Брат Ордена каждый день должен быть готов к смерти и мукам. — Нараспев повторяют слова Клятвы мужчина наверху и парень со связанными за спиной руками в сотне метров от него. И после слов о смерти и муках темная фигура вдруг останавливается.
— Прости меня, сынок. — Произносит со стены Домиций. И опускается на колени. А сзади него, как из-под земли вырастают темные фигуры. Несколько болтов пущенных из арбалетов летятв сторону конвоя. И командир делает ошибку — прикрывая щитами себя и своих спутников. Впитанное с молоком матери «Дикари не люди» играет с ним злую шутку. Но болты все равно находят свою цель, и хотя нет удара по деревянным щитам глава переговорщиков понимает, что он сделал страшную ошибку. Нет! Не ему надо было прикрываться щитом, а пленника, драгоценного заложника и сына Домиция надо было закрывать — закрывать чем угодно, хоть щитом, хоть своим телом. Но слишком поздно!
А за тем наступает страшное — монахи на стене натягивают веревку, и фигурка в белом повисает на ней как тряпичная кукла, которую повесили на просушку. Затем, кукла летит вниз…
— Отец Домиций согласен на обмен, — визгливый голос глашатая вновь раздается со стены, — тело на тело, прах на прах.
Рука легшая ему на плечо была большой и теплой.
— Почему?! Почему, Яша?! Что я сделал не так?!
— Ты, — голос Якова Тадеушевича стал успокаивающим, — ты все сделал разумно и правильно…
— Но почему?! Он же сам. понимаешь сам… того… о ком 20 лет заботился…сам …и ее. Он сумасшедший! Он изверг!
— Нет. — Голос старого оружейника был теперь не успокаивающе мягок, а спокоен. — Нет. Ты не прав. Да, он сумасшедший, и нет — в его поступках была логика. Непонятная сразу. Но логика. Просто мы знали не все, и не вполне понимаем его, и то чего он хочет — чего он от нас хочет. Но одно могу сказать точно — взять эту Цитадель нам будет теперь гораздо труднее….Потому что он совершил жертвоприношение и показал, что обмениваться мы может только убитыми…и повязал своих кровью нашей Лии. — Затем, немного помолчав, он неожиданно спросил — Мы их будем брать в плен, когда крепость падет?
