— Если не хватит или не сработает — подбросите в кормушки семена клещевины. Не так красиво, но уж это точно выстрелит. Семена я вам тоже дам.
— Такое стоило сделать в самом начале.
— В самом начале там было куча народу, а сейчас большая часть мужчин будет или нас завтра чморить, или Обитель осаждает.
И уж поверь, после такой диверсии голубиная почта будет просто порхать между их шишками только так. Массовый падеж скота должен доставить им изрядные трудности.
— Я понял. — Его преподобие Савусаил смотрит на меня, молчит и, кажется, что-то хочет сказать, а слов не находит. Потом, видимо решив задавить свое любопытство, спрашивает совсем о другом. — Будут еще приказания?
— Уходя, открой заслонки в зернохранилище и пусти туда крыс — зерна там мало, но вывести их, потом будет трудно. А два наших колодца забей дохлятиной. И еще, позови Савву, он моей комплекции и неплохо ездит на лошади. Подбери еще нескольких послушников или полубратьев.
— И?
— Отбери для них… Или нет — пусть они сами для себя отберут лучших лошадей. Каждому по две лошади — ездовой и заводной. Остальных лошадок перед уходом — под нож. Их, кстати, можно и в колодцы. Сколько их у нас
— Всего около пятидесяти, но хороших с пару десятков.
— Ну, вот лучшие пусть и живут. И еще, ты знаешь, где лежит старый кевлар?
— Это грех.
— Да, я знаю — старая вещь, проклятая. Пусть проклятье будет на мне, а Савве и ребятам подарим шанс уйти. Они не только себя будет спасать, но и нас. У меня есть три хламиды. Одна на мне — две свободных…Пусть примерят — кому подойдет, тем кевлар — в первую очередь, и самые резвые лошади.
— Тогда пойду готовить людей. У них будет трудная ночь.
— Не гоняй их сильно, преподобный. Пусть лучше поспят и отдохнут.
— Это я и имел ввиду. — Наш военный гений делает паузу, и вдруг, наконец, решившись, задает совершенно неожиданный вопрос. — Отец Домиций, если мне тебя надо будет найти, ты будешь на крыше южной башни?
— Да, преподобный.
— В такой-то солнцепек. Что ты там делаешь, прости за нескромность.
— То, что и положено настоятелю 7-й Цитадели — молюсь о прощении себя и о спасении Вас, пощусь, укрощаю плоть.
— Каким образом…ты ее укрощаешь?
Впрочем, вид мозолистых рук, протянутых к нему — его успокаивает.
— Камни, преподобный. Обычные камни. Кто-то молится, перебирая четки, а я молюсь, перебрасывая из руки в руку куски гранита.
— Спасибо, отец Домиций.
— Савус, сколько лет мы знаем друг-друга?
— Больше двадцати.
— Вот-вот, не только ты меня знаешь, но и тебя. Ты ведь что-то еще хочешь спросить. Говори. Завтра и ты уже не сможешь мне задать вопрос, и я не смогу ответить.
— Простите, отец. Да, хотел.
— Так спрашивай, старый друг. Спроси сейчас, а то загнусь, и будет у тебя чесаться мысль — почему это я его не спросил.
— Несколько месяцев назад на вас была наложена епитимья, за…за то, что вы сделали в подвале.
— Да. Ходить с капюшоном, опущенным на лицо днем и ночью в знак смирения, и снимать его только оставаясь наедине с самим собой.
— Срок вашего наказания уже истек, а капюшон вы все так и не сняли. Его святейшество Маркус вас же давно простил. Или нет?
— Мой дорогой Савус, может быть его святейшество и отпустил мне грех за ту вспышку гнева, но я-то еще сам себя не простил?! Так что молитва с камнем в руках, бдение на солнцепеке и капюшон это мой выбор, мой путь к спасению. Да, это мой путь к спасению.
Хорек Савус долго смотрит на меня, потом уходит. Что-то ведь хотел еще сказать, но промолчал. Хотя возможно о чем то и догадался, не зря же издали послышалось его истерический смешок.
Вот и все. Сделано все что можно. Теперь остается только разыграть последнюю партию. Или не последнюю? Посмотрим….Впереди еще много работы, и начать придется с посещения тяжелораненых и умирающих.
Из глубин памяти в тот день вдруг всплывает историческое полотно — «Наполеон Бонапарт посещает лазарет больных чумой при Яффе». Слюнтяи, романтики и белоручки! Этому коротышке было легко — прийти, засвидетельствовать почтение больным чумой перед принудительной эвтаназией и свалить, перепоручив грязную работу докторам. Ну и не забыть, что бы потом его личное мужество, типа — пришел, горестно вздохнул и убыл восвояси, — было живописно отражено в масле на холсте. Не то что бедному отцу Домицию — самому держать голову раненого в брюхо брата своего, и творя глухую исповедальную молитву, вливать ему в глотку раствор белладонны.
И это только начало. Потом надо распорядиться, что бы заранее приготовили масло, факелы, для сегодняшней ночи и дрова для погребения усопших братьев. Еще раз проверить подземный ход, и вместе братом Римусом воткнуть в стены с десяток подготовленных факелов, а у выхода оставить пару ведер с водой для их гашения. Затем благословить десяток Саввы, готовящийся к прорыву, принять их исповедь, выдать им две моих хламиды и семь броней из кевлара и отправить их спать набираться сил.
