– Сгинул в своем обожаемом Хаосе. Жаль, что не раньше. Его любопытство сыграло с ним злую шутку, а фата-гали обратилась против. Сейчас от Мерхина осталась только легенда, суть которой: не ищи знаний, к которым ты не готов.
– А я бы хотел учиться в подобной школе.
– Даже после такого жуткого рассказа?
– Ага. Может, добрее бы стал или от проклятья избавился.
Докурив, Иларем убрал трубку и сказал:
– Смерть не делает людей равными и безразличных к человечеству сюда не пускают. Хоть ты считаешь себя монстром, оказавшимся здесь по ошибке – ты там, где должен быть. И в душе твоей живет боль за других, не только за самого себя. Осознай свою истинную природу. Как только ты это сделаешь, в тебе не останется сомнений.
Я был очень благодарен ему за эти слова.
– Раньше я и подумать не мог о том, что ждет после смерти. Точнее, был уверен, что все закончится. Теперь я здесь и этот мир так похож на рай. Но… – я запнулся, пряча мысли о сестре в самый дальний угол сознания.
– Человеку всегда чего-то не хватает, – сказал Иларем, – Но к счастью, здесь практически нет ограничений, – он протянул руку, чтобы поймать взявшееся из ниоткуда яблоко, откусил его и подмигнул, – Творческие способности даже смерть не посмеет отнять, потому что это означало бы пойти против воли бога.
Теперь я понимал, что чем выше развитие человека, тем содержательнее его дальнейшая жизнь в мире духов. «Здесь нет ограничений» – повторил я, и во мне зародилась безумная идея, которую поскорее хотелось воплотить в реальность.
После разговора с Иларемом, я погрузился в раздумья, сидя дома у камина. Если во мне и было что-то хорошее – так это любовь. И я должен питать это чувство, должен погрузиться в него без остатка ради того, чтобы стать лучше. Но как это возможно, если сестра потерялась среди миров?
Какой абсурд – знать местоположение каждой песчинки в этом мире, но не знать, где отыскать нужного для счастья человека.
Избавив дом от лишних досок, расчистив участок, я принялся отстраивать запланированную комнату на втором этаже. Интересно, почему дом изначально был тесен, уж если он дожидался меня? Вероятно, тем самым он призывал развиваться, коротая время до появления сестры.
Я верил, что она обязательно появится – сияющая и счастливая. Представлял, как она входит в дом, где все будет кричать о том, как сильно я ее ждал. Каждая стена будет увешана от пола до потолка ее портретами, что ей, конечно же, не понравится. Она начнет снимать картины, приобретая статус полноправной хозяйки. Хозяйки, в которой нуждались мы оба – и дом, и я сам.
Ведя затворнический образ жизни, я теперь много рисовал. Каждая картина – портрет любимой, только раз за разом она становилась менее узнаваемой. Память как будто постепенно стирала ее лицо, а глаза изображенной девушки получались и вовсе чужими. Но сдаваться я не собирался, внушив себе, что вскоре обязательно получится уловить ту черту, что отличает глаза любимой от всех остальных глаз, не значащих для меня ничего.
В детстве я пробовал рисовать вместе с ней. В голове возникали интересные образы и идеи, но, когда я пробовал перенести их на бумагу, руки не слушались. Получалось откровенно плохо и я перечеркивал свое творчество, ни разу так и не завершив ни один из рисунков.
Сестра уверяла, что нужно больше практики, что будет подсказывать мне и помогать. Но ее ведь никто не обучал и у нее всегда здорово получалось. Она сразу умела рисовать, как только ей дали в руки карандаши. В четыре года, пока остальные дети просто малевали в альбомах, сестра изображала вполне узнаваемых цыплят, лошадок, собак и кошек, нашу семью. Мама, наверное, до сих пор хранит ее детские рисунки. А я после ряда неудачных попыток бросил и уже не возвращался к этому занятию.
В мире духов переносить идеи на холст оказалось значительно проще. Самое главное – четко сформировать образ и сосредоточиться на результате. А если что-то пошло не так – всегда можно было «передвинуть» мазки или вовсе стереть неудачный фрагмент.
Увлеченный процессом я перестал выбираться из дома и только творил, творил, творил. Моя техника стала лучше, портреты становились объемней, но прекрасные незнакомые глаза неизменно отражали тоску. И тогда я спрашивал у этих глаз – что могло бы их осчастливить? А они только смотрели с многочисленных портретов, и в этом молчании было что-то опустошающее.
Иларем давно не навещал меня, но я был этому даже рад: не хотелось лишних расспросов. Это слишком личное. Никто не должен знать, что для тебя по-настоящему важно, иначе, это попытаются отнять. Даже лучшие побуждения негативно сказываются на попытках достичь счастье, так что лучше действовать одному. По крайней мере, больше некого будет обвинить в неудачах.
А неудачи преследовали меня.
