— Был пистолет, а ты поднял руки, ты не застрелился, со страху забыл про пистолет, сдался, спасал свою шкуру! — кричал я от возмущения. — В плен захотел, шкура, а мы за тебя воевать должны были. Посмотри на Павла, что от него осталось после Ржева…
Я готов был уже броситься на Петра с кулаками. Но оказалось, что Петр был вместе с ранеными моряками и не мог их бросить, думал отправить морем, в тыл, а не вышло, в плен попал вместе с ними.
Десятки лет после войны военнопленные были и оставались для меня предателями, изменниками Родины, как окрестил их товарищ Сталин. Будучи достойным сыном своей страны, я другого мнения и не мог иметь: жил в той политической струе, в которой оказался с детства.
Что касается без вести пропавших, то как-то об этом не думалось. Многое не знал и не понимал, хотя сам закапывал на фронте убитых солдат в окопах, воронках от бомб или снарядов, а то и просто присыпал земелькой, лишь бы прикрыть. Что делать — война, а где война, там и смерть.
На фронте быстро ко всему привыкаешь, все становится обычным, как будто так и должно быть, привыкаешь к мысли, что тебя ранит, а не убьет, и живешь этим, помогает. Слишком много пришлось видеть убитых. Не прошло мимо все пережитое на фронте, не утратилось после войны: больше десяти лет вскакивал ночами от ужаса во сне, криками своими пугал семью. Война ночами не отпускала: продолжал воевать, убивать…
Но всегда носил в себе камень презрения к военнопленным, да и не один я был такой. Не припоминаю, чтобы кто-то из фронтовиков оправдывал этих бедолаг. Изменники! И точка. Другого мнения не было, и быть не могло, был указ товарища Сталина.
Словосочетание «без вести пропавший» постоянно было на слуху.
Звучало трагично. Понимал и горе людей, но, конечно же, не знал о репрессиях родственников без вести пропавших, не слышал, а возможно просто и не придавал значения тому, что слышал.
Но подошло время перестройки и начинают просачиваться ранее неизвестные факты о событиях прошлой войны, о которых стоически молчала, скрывала правду советская власть. Вранье, фальсификация, которыми кормили народ… Чего только стоит признание пакта Молотова-Рибентропа… Начинает всплывать правда о военнопленных, причины их пленения и вина в этом командования армии и политики власти.
Наступало похмелье от прошлого. Без вести пропавшие. Память тащит назад, в дни моей молодости, в колхоз, где помогал убирать урожай. Получая извещения из райвоенкомата, тогда уже говорили о без вести пропавших на войне мужьях, детях. Разговоры о них можно было слышать постоянно среди народа. Но в ту пору я до конца не понимал судьбу миллионов людей, тех, кого она касалась непосредственно, и тех, кто имел к ним отношение: родителей, жен, детей, братьев и сестер. Другое дело сейчас — понимаю, вижу и чувствую: пропавшие без вести продолжают жить в сердцах их потомков с надеждами на известие из прошлого о судьбах родственников.
Говорить раньше о безвестно павших воинах боялись, скрывали свою трагедию из страха перед властью, которая и объявила безвестно павших воинов предателями и изменниками Родины.
Удивляюсь сейчас: как мог забыть доверительный разговор, произошедший сорок лет назад между мной и одним из бывших фронтовиков, служившим во время войны в военкомате одного из районов, освобожденных от врага. Речь шла о секретной операции. По приказу военкомата местные жители собрали убитых в бою наших солдат и захоронили, а документы и медальоны убитых сдали в военкомат. Много было передано документов и медальонов, но позже по приказу военкомат все собранные документы и медальоны убитых и захороненных воинов уничтожил.
Возвращаясь к тому времени, думаю: усомнился я в той информации, не мог поверить в подобное злодеяние власти… И забыл.
Говорю об этом откровенно на старости лет, даже сейчас остатки волос на голове встают дыбом от ужаса только при воспоминании, о чем пришлось слышать много лет назад, но и не меньше ужаса за свое отношение к той информации: тех убитых, которых своими руками укладывал в ямы и окопы, а власть их признала, объявила предателями Родины.
Опять же — что и как говорить сейчас о четырех миллионах военнопленных за первые месяцы войны: о причинах не думалось, проклинал и все. Не могу объяснить сам себе, почему был слепым или бестолковым, не знаю, боюсь ответа. Не знал правды, пока она не пришла ко мне сама.
Пришло ко мне чувство вины и в 1993 году в Германии, на братском кладбище Цайтхайн, где захоронено более 30 тысяч наших военнопленных. Стою на коленях перед их памятью, раскаиваюсь и прошу прощения за свою вину, за себя, за свой народ и шлю недобрые слова в адрес советской власти, что остались они в немецкой земле. Именно там, на кладбище наших солдат впервые вырвалось проклятие нашей прошлой власти: не без ее вины, внешней и внутренней политики легли в землю сыны моей Родины.
