Помощь стали получать и больницы, дома детей-сирот, инвалиды, ветераны, нуждающиеся люди, узники фашизма… По телевидению, в газетах, радио идет широкая информация о гуманитарной помощи, понимании значения акции, твое заявление о ее жизненном значении для госпиталя. В Германию идет добрая сотня твоих благодарственных писем, Фонду, мне, награда губернатора, письма Думы… Твое участие придавало силы, я был откровенен в своих чувствах и убеждениях, когда просил у народа кусок хлеба для госпиталя, по телевидению рассказывал о голодных обмороках врачей и медицинских сестер в госпитале, обвинял правительство области в политике геноцида старых солдат, я не мог пойти на сделку с совестью, и ты одобрял мои выступления.
…ТЫ — вице-премьер правительства… Прошу, умоляю… не лезь, откажись… Твой аргумент: уговорили, слово дал. Через год наседаю: брось… уйди… госпиталь разваливается. Вижу! Убеждаешь, до выборов нового губернатора уйти не можешь. Разъясняешь… Росселя не изберут, будет новое правительство и… уйдешь. Вопрос, а если изберут?…Россель прославился забастовками, голодовками врачей, учителей… — не изберут! Избрали.
Рассказывал мне, что тебя в правительстве зовут затычкой! Не с радостью рассказывал.
Предпоследняя наша встреча: вице-премьер в 6 часов утра настаивает и заезжает за мной, чтобы отвезти на вокзал. Там напутствует: береги себя…
Узнаю, под большим секретом от меня, срочно готовишься выбросить Фонд и меня из госпиталя. Звоню: не смей, не делай глупостей… Послушал, стал ждать.
Встречаемся: вижу твою растерянность, слушаю болтовню об инвентаризации, таможне… Молчу. До встречи я уже многое знал… но не мог поверить, что сделаешь. Ждал, скажешь: надо поговорить! Был необыкновенно любезен с Ханнелоре, но тебе было не по себе… Волновался, много говорил… приветствовал, что Ханнелоре будет раздавать подарки, как всегда, ветеранам… Она пошла на склад Фонда, где ее встретили незнакомые люди холодно, через зубы кое-кто поздоровался, молчали. Не увидев Валентины Семеновны, она в недоумении ушла со склада. У Валентины Семеновны к этому времени уже были отобраны ключи от склада.
При выезде из госпиталя меня останавливают и… обыскивают!.. Ханнелора показывает свою сумочку, показывает всю мелочь в багажнике, показывает салон машины… Бросаюсь на молодого парня, тот бледный: «Меня заставили, я не виноват…» ОБЫСК! ИНОСТРАНКИ! В моем госпитале, моем доме! Я к тебе, не успел объяснить, перебиваешь — это «мусор»! Что, «мусоров» не знаешь… и заговорил о другом.
В субботу или воскресенье, не помню, встречаешь нас у входа в здание правительства, в кабинете вице-премьера активно навязываешь разговор и уклоняешься от вопросов Ханнелоре о ее проблемах подготовки встреч с ветеранами. Провожаешь нас вниз, где ждет правительственная машина для поездки в Невьянск осмотреть Демидовскую башню, музей… Вас там ждут! Нас там ждали… Ханнелоре была в хорошем настроении. Я подумал, все будет нормально.
Утром, в понедельник, открываю дверь твоего кабинета, навстречу милиционер. Видишь, спрашиваешь ты, — иди на склад, работай.
Захожу на склад своего Фонда, милиционер просит: «Посторонним освободить помещение…» Разъясняю, показываю твою записку ему… Но меня не послушали и силой поволокли к двери, упираюсь… хватаюсь за решетку дверей, Валентина Семеновна со слезами защищает меня… Во рту сухо… шум в голове… в висках стучит… сваливаюсь, вижу врачей, молчат… сознание моментами возвращается… Через дверь, за толпой людей мелькнуло лицо твоего психиатра, и понял… Ты рассчитывал, что я взорвусь, потеряю контроль над собой — ПРОВОКАЦИЯМ меня не было сил даже на возмущение, и это спасло меня, остался жив…
Часа через три стал приходить в себя… Появляются два парня и по команде милиционера: «Берем!» — скручивают, от боли снова в забытьи, но старался не закричать, не завыть… Лежу на полу в коридоре подвала, никого нет, рядом плачет Валентина Семеновна. Появляется сын с внуком, благодарю бога, что опоздали… ты в скверном настроении умотал в правительство.
Утром, весь в кровоподтеках, добрался в травматологический пункт, а после наблюдал в отделе милиции, как в течение месяца там разыгрывался спектакль, обычный для сегодняшней милиции…
Врач расправился с инвалидом войны, которого временами боготворил, чудом не отнял у него жизнь.
Сколько лет восхищался, как нам с тобой повезло, что у нас есть Валя Четверикова, честная, добросовестная… редкий человек, на которого можно положиться. Встречая ее в коридорах госпиталя, публично целовал… приходил на склад Фонда, рассказывал, жаловался на нищету людей, горе, ужас в больницах периферии… По твоей просьбе она ночами подбирала одежду, обувь, халаты, постельное белье, паковала, а утром ты забирал. Когда она заболела, навещал в палате и рассказывал мне о ее здоровье, по твоим словам, весьма неважном. Платишь госпитальную зарплату, как какому-то методисту. Я оправдывал эту зарплату.
