– Ты что, хочешь, чтобы я пошла в суд? Смеешься, да?
– Ну ладно, – Табита несколько замялась. – Если нет желания…
– Желания? Да я «за» руками и ногами!
За три дня до начала процесса Табита почувствовала недомогание. В рот не лезло ни крошки, а лоб весь покрылся испариной. Язык распух и не помещался во рту, колени тряслись, желудок выворачивало со страха. На коже выступила экзема, а на слизистой показались язвы. Взглянув раз на себя в зеркало, Табита увидела исхудавшее лицо с запавшими глазами под нечесаной копной волос. Теперь она выглядела как настоящая заключенная. Она была похожа на помешанную. Табита почти не спала, а если и удавалось смежить веки, то сон ее был поверхностным, ломким, исполненным тревожных видений.
Она сидела в библиотеке и читала материалы, что предоставило ей обвинение. За последние пару недель прокурор не скупился на свидетельства, но Табита понимала, что они никак не могли положительно повлиять на исход ее дела.
Она просмотрела список свидетелей, которые должны были выступать в суде. Патологоанатом, полицейские… Какие-то имена были ей знакомы, а какие-то нет. Среди них мелькнул Энди, и, чтобы не видеть его имени, Табита перевернула лист обратной стороной вверх.
Затем она снова внимательно просмотрела свои записи в блокноте. У нее все еще зудела в душе мысль, что она что-то упустила, забыла о чем-то, но каждый раз, когда задумывалась об этом, мысль ускользала.
Потом Табита примерила одежду, что принесла ей Микаэла. Сапожки подошли идеально, но костюм был все же великоват. Она закатала рукава и стала перед зеркалом. Чучело как есть! Табита проговорила: «Клянусь говорить правду, правду и ничего кроме правды!» Голос звучал как ржавая железяка. Быть может, позвонить Море Пьоцци, пока не поздно?
За день до суда она вымыла голову и расчесала волосы на прямой пробор. Затем присела на свою койку и попыталась съесть бутерброд с яйцом, но только почувствовала спазм в желудке. Попыталась, как обычно, подсобить Дане с чтением, но буквы расплывались перед глазами. Потом она лежала в постели и думала, что все равно не заснет – но все же, видимо, заснула, ибо пробудилась от страха. Небо за окном приобрело светло-серый оттенок. Наступил ее судный день, а она совсем не была готова. Табита встала, и ее учащенное дыхание сменилось неглубокими вздохами.
Она умылась и почистила зубы. Надела белую футболку, костюм и натянула на ноги сапоги. Расчесала волосы, пока они не стали лежать ровно. Посмотрела на себя в зеркало.
– Удачи тебе, Табита Харди! – сказала она.
Из крошечного окошка автозака Табите удалось лишь мельком увидать фасад Харвудского королевского суда. Впрочем, это могло быть даже и не судом, а любым другим общественным зданием, с широким крыльцом, ведущим к остекленным дверям. Это могла быть библиотека или концертный зал.
Машина свернула в переулок, и Табиту, прикованную наручниками к незнакомому ей надзирателю, провели через черный ход мимо припаркованных автомобилей и мусорных баков. Табита ничего не соображала – она слышала лишь скрип своих резиновых подметок по линолеуму и различала казенный кремовый цвет стен. Очнулась она только в каком-то закутке, между двумя дверями, одна из которых была открыта. Табиту завели в камеру, сняли наручники и оставили одну.
Камера была совершенно пустой. Не было даже умывальника и туалета, только два пластиковых стула. Окно отсутствовало. Табита села и уставилась в голую стену.
Через некоторое время она услышала знакомый лязг проворачивающегося в замке ключа. Дверь распахнулась, и в камеру вошли двое. Табита медленно повернула голову. Перед ней стояли мужчина средних лет и молодая женщина. У мужчины было красное лицо, обрамленное седыми вьющимися волосами. Двубортный костюм в тонкую полоску, белая рубашка, строгий темный галстук, черные ботинки. У женщины – черная юбка, белая блузка, жакет и туфли на низком каблуке. Светлые волосы затянуты в пучок. Практически без косметики, даже ногти не были накрашены – только губы подведены красноватой помадой. Оба вошедших выглядели безупречно – от носков обуви, в которых отражался свет лампы, до серебряных запонок на манжетах мужчины. Одежда на них выглядела почти стерильной. В прическе мужчины была заметна легкая небрежность, но даже это выглядело как проявление его уверенности в себе. Глядя на них, Табита почувствовала себя замарашкой, которую облачили в поношенное дешевое тряпье.
– Меня зовут Саймон Брокбэнк, – представился мужчина. – Я выступаю со стороны короны. Я прокурор, – добавил он после короткой паузы. – А это моя коллега и помощник Элинор Экройд.
Брокбэнк говорил таким тоном, как будто ему давно наскучила эта процедура. Его выговор, манера держать себя заставили Табиту во всей силе ощутить свое ничтожество и слабость. Она разозлилась.
– Как я полагаю, вы пришли, чтобы сообщить мне, что я идиотка, коли решила защищать сама себя, – сказала она.
– О, об этом уже речь не идет, – отозвался Брокбэнк. – Поезд давно ушел.
– Да, но у меня есть «друг Маккензи» [1].
