– Молчать! – взвилась судья. – Вы уже достаточно наговорили. У вас серьезные неприятности.
– Что же может быть серьезнее, чем быть обвиненной в убийстве?
– Думаю, вам понятно, что процесс придется начинать заново, причем с новым составом присяжных?
– Что, на самом деле?
– Да, на самом деле.
– Ох…
– Встать, суд идет! – провозгласил секретарь суда.
Судья стремительно покинула зал заседаний. Конвоир взяла Табиту за руку. Выходя в коридор, она услышала чей-то смех.
Оказавшись в другой тюрьме, Табита испытала странное чувство. В камере было жарко, окно выходило на серо-коричневую стену напротив, вокруг ни одного знакомого лица. Тюрьма была построена недавно, однако по потолкам уже змеились трещины, а окрашенные поверхности вовсю шелушились. Табита почти что скучала по «Кроу Грейндж».
Она села на койку и постаралась восстановить сбитое дыхание. В голове гудело, сердце бешено стучало, ноги ослабли. Табита чувствовала себя словно муха, высосанная пауком. Прошедший день напоминал ей кошмарный сон или какую-то пьесу, в которой она играла незавидную роль маленькой неряшливой дурочки, противостоящей величественным, облаченным в мантии фигурам, которые откровенно издевались над ее жалкими доводами в свою защиту.
Табита через силу съела извлеченный из целлофановой упаковки сэндвич с сыром, оказавшийся совершенно безвкусным, и запила его чаем с молоком.
Она никак не могла понять, как Саймон Брокбэнк умудрился ухватить суть ее дела, запомнить многочисленные заявления, доказательства, записи с камер наблюдения и так четко доложить всю информацию присяжным. Он, конечно, время от времени заглядывал в свои заметки, но это было ради создания внешнего эффекта. А сама Табита, у которой было несколько месяцев, чтобы ознакомиться с материалами дела, разобраться, что к чему, до сих пор блуждала во мраке.
Нужно было взять себя в руки. Микаэла передала ей все документы, но сейчас Табита раскрыла свою растрепанную тетрадку и снова уткнулась в графики, рисунки и временные отсечки. Она разглядывала проставленные значки: звездочки, восклицательные знаки; она обводила и подчеркивала слова. Все казалось чистым безумием, все выглядело совершенно напрасным. Табита захлопнула блокнот и провалилась в сон.
Ей приснилось, что она снова в Окхэме, у себя дома. Кто-то постучал в дверь. Табита понимала, что не должна открывать ее, но все же впустила гостя. На пороге перед нею стоял Стюарт Риз. Тот самый Стюарт, но на пятнадцать лет моложе. Он поманил ее крючковатым пальцем. Позади Стюарта маячил школьный автобус. Табита вдруг увидела свое собственное лицо в треснувшем окне автобуса, свой раскрытый в немом крике рот. И тут на нее нахлынула шипящая, угольно-черная морская волна.
Табита проснулась и села на своем ложе. Во рту у нее пересохло, а голова была словно набита паутиной и видениями.
Когда Табита была еще совсем юной, она как-то попала на концерт одного комика, который показался ей настоящим мастером – он блестяще импровизировал, переходил с темы на тему, пользуясь приемом случайных ассоциаций, и искрометно реагировал на комментарии публики. Табита была так очарована его выступлением, что и следующим вечером снова пришла послушать его. Но, как оказалось, артист вовсе не импровизировал. Каждая его запинка, покашливание, эканье-мэканье были заранее заготовлены. И его реакция на возгласы из зрительного зала тоже была постановочной. Табита испытала разочарование, но в то же время невольно восхищалась мастерством выступавшего.
Слушая Саймона Брокбэнка, она не могла не отметить его несомненный актерский талант. Накануне ей казалось, что прокурор просто рассуждает, делится своими соображениями по поводу случившегося с присяжными. В своей речи он упомянул Лору Риз и обратил внимание на то, как тяжко было ей, прожившей с мужем тридцать пять лет, присутствовать на опознании тела супруга. Брокбэнк даже осекся, отпил воды из стакана, словно эмоции не давали ему, закаленному юристу-профессионалу, вымолвить хоть еще одно слово.
