Это была война, которую она обязана выиграть, или проститься с жизнью. Любой ценой, любыми усилиями изгнать из его души беса — того, что скрывается от праведного света за черной металлической маской. Причем, сделать это она должна в самое ближайшее время; как можно скорее разделаться с ним, пока он без своей маски, без своей силы — обнажен, открыт, беспомощен и отдан судьбой ей на милость.
Она не заметила, как, склонившись над самым его лицом, уже занесла руку для удара. В темноте ее взора сверкала чистая, как хрусталь, ненависть — не к юноше, сидевшему напротив, но к тому, что глядело на нее его глазами. Она была дочерью Вейдера; не от отцовской ли природы идет ее странная убежденность, что Тьма не только способна, но и обязана служить Свету; что только в этом ее первостепенная цель, назначенная бытием?
Секунда — и в холодной, стерильной тишине медицинского бокса раздался резкий звук пощечины.
Юноша, до последнего не ожидавший удара, принял его на себя в полной мере, даже не попытавшись отстраниться. Его голова откинулась в сторону, волосы разметались по лицу.
Когда сын вновь взглянул на Лею, та, ошарашенная своим поступком не меньше, чем он, увидела, что его бледная щека покраснела, и что Кайло почему-то улыбается, хотя на ресницах его и блестят слезы обиды: «Браво, генерал! А еще говорят, что среди Сопротивления не принято избивать военнопленных».
Лея отпрянула, ей стало не по себе — так, словно она увидала призрак. Однако просьба о прощении, уже было готовая сорваться с губ, так и осталась невысказанной, смущенная единственной мыслью — теперь Кайло Рен, убийца и предатель, наверняка не усомнится в том, что она не пощадит его.
— Оставьте меня, — вдруг попросил он тихо и даже жалобно. Его руки дрожали, прикрывая место удара, как нечто постыдное. — Умоляю вас, генерал, уходите, убирайтесь отсюда прочь!
Он взметнулся на ноги, и только тогда мать к своему ужасу заметила, что теперь не только пострадавшая щека, но и все его вытянутое, изуродованное красновато-черным ожогом лицо полыхает огнем хаоса — нет, не того Хаоса, что является отправной точкой Темной стороны, а хаоса в исконном, более широком и обыденном понимании, иначе говоря, мучительного беспорядка, которым полнилось его существо.
— Уходите, ну! Вон, пожалуйста!..
Он и молил, и приказывал одинаково исступленно. Так что, трудно было понять, чего больше в его словах — душевной боли, или бешенства.
Попятившись, Лея оказалась у двери и, вызвав охрану, попросила выпустить ее.
Она еще не знала, не могла понять, чего добилась таким внезапным и упорным нападением — приблизилась ли она сегодня к своей цели, или наоборот, только больше отдалилась от нее. Но сердце болело невыносимо, и вместе с этой болью внутри крепла изумительная уверенность, что если ей удалось всколыхнуть у Кайло Рена чувства, хотя бы близкие к тому, что сейчас испытывает она сама — значит, все, что она сделала, было правильно.
Комментарий к IX
Ну… не знаю. Попыталась художественно обыграть признание актрисы Кэрри Фишер, согласно которому она дала Адаму Драйверу пощечину при первой встрече. Хотя честно говоря, этот тонкий намек во многом по-прежнему за гранью моего понимания.
========== X ==========
Поразительный факт, который, кажется, никто не сумел бы объяснить. После встречи с матерью — да, с матерью, окончательно утвердился он; потому что в мыслях, хотелось ему того, или нет, генерал Органа все еще оставалась его родительницей — Кайло окончательно пробудился от апатии, принявшись вдруг рассуждать так энергично, что любой удивился бы. Впрочем, даже эти усиленные раздумья были поначалу рваными, обрывистыми, и не имели никакого фактического смысла, что, в целом, отвечало свойствам порывистой натуры Рена и его нездоровой привычке не доводить до конца ни одного дела, за которое он возьмется.
Юноша мерил комнату широкими, скачковатыми шагами, нисколько не обращая внимания на слабость своего тела и глухую, ноющую боль в боку, которая возникла тотчас при малейшей нагрузке. Он то и дело тер ладонями глаза и зарывался пальцами в спутанные свои волосы, так что со стороны могло бы показаться, словно он вот-вот готов заплакать. Однако это впечатление было ошибочным. Он еще не впал в отчаяние; он злился — причем, вряд ли злился на кого-то или на что-то конкретное; скорее уж на саму ситуацию, в которой поневоле оказался. И эта злость его пока еще носила характер четкого, упрямого отрицания.
«Ослабел… ослабел…» — то и дело сквозь зубы лепетал Кайло, вроде бы, и негромко, но в тишине его заточения даже этот судорожный шепот казался подобным громовым раскатам. Он все еще спорил с правдой, которой, однако, его душа уже успела наполниться настолько, что непринятие ее, к тому же, такое резкое, выходило не только пустым, но и унизительно-смешным.
