— Это вполне разумное решение. Разве мальчик, обнаруживший в себе способности к Силе, не мечтал обучаться на джедая? Все мои школьные друзья воображали себя рыцарями со световыми мечами, и это во времена Империи, когда орден джедаев был предан анафеме. В восьмилетнем возрасте я сам дорого бы отдал, чтобы оказаться на месте Бена.
Лея с грустной улыбкой на губах покачала головой. Майор Иматт — человек крепкой и даже отчасти грубоватой выделки. В юности неказистый, быковато-выносливый; теперь же смягчившиеся с возрастом черты лица и звездная седина, покрывшая голову, придавали ему сходство с пророком. Снискавший уважение, в основном, благодаря твердости характера и личных принципов. Верный, храбрый. И совершенно нечуткий. У него никогда не было семьи. Не было и детей. Разве мог он представить, каково приходится ребенку, всецело привязанному к родителям, скромному, нелюдимому, оказаться вдали от привычных условий?
— Только сейчас, по прошествии времени я могу в полной мере вообразить себе тогдашнее состояние Бена. Дома ему была предоставлена полная свобода. Толпа услужливых дроидов-сиделок, целая комната игрушек, при одном виде которых у любого мальчишки его возраста закружило бы голову — не удивительно, ведь его родители покупали эти безделицы, чтобы компенсировать в глазах ребенка свое частое отсутствие. К его услугам все, что только душа пожелает. И вот, его отправляют за сотни световых лет от дома, в монастырь посреди первобытных джунглей, заставляя отречься от любых связей, запрещая ему свидания с матерью. Люк особо настаивал на этом, говоря, что у джедаев не должно быть личных привязанностей, и что всякий раз, когда это правило нарушалось — а такие случаи бывали, наше с братом появление на свет тому подтверждение, — это не влекло за собой ничего хорошего. И мне, и Бену пришлось смириться с разлукой. Я убеждала себя, что поступаю правильно. Временами я говорила себе те же слова, которые сейчас произнес ты, друг мой: «любой на его месте был бы счастлив». Любой, но только не Бен. Он чувствовал себя забытым, преданным, брошенным. Его лишили самого необходимого в жизни — лишили насильно, не спросив у него согласия. Могу ли я теперь его осуждать?
Иматт, однако, все еще не мог уложить в голове, что юноша, который, так или иначе, жил под твердой опекой сперва родителей, а после — умудренного дяди, носившего титул гранд-мастера джедаев, внезапно стал безжалостным убийцей, напрочь отрекшись от своей семьи, от урожденного имени. И почему? Только лишь по причине того, что мать, исходя из его же интересов, решила отправить его на Явин? Подобная история в глазах майора, который сам вырос в суровых реалиях имперского режима, звучала, мягко говоря, натянуто.
Свои сомнения он тотчас высказал старому другу, по привычке не особо выбирая выражения (хотя генерал была хорошо знакома с его солдатской грубостью, и даже находила ее отчасти забавной): «Если твой мальчишка зациклился на собственных переживаниях, не видя своего блага в твоем поступке, это значит лишь, что ты воспитала его изнеженным маменькиным сынком. И не стоит снимать с него вину за то, что он творил на протяжении минувших лет».
Лея печально вздохнула.
— Если бы все было так просто. Но знаешь, главная беда Бена всегда была в том, что он родился слишком похожим на свою глупую, истеричную мать. В его душе с ранних лет спал вулкан. Восхитительно сильная воля вкупе с нездоровой, взрывной, эгоистичной натурой. Мой сын, как и я — суть, комок обнаженных проводов, неприкрытых нервных окончаний. Раньше я не понимала этого сходства между нами, не желала его замечать. Мне было проще закрыть глаза и повторять себе, что мальчику всего лишь нужна твердая мужская рука. А Хана вечно носило где-то. Я обвиняла отца в том, что его сын со злости крушит обстановку в доме, что он становится временами совершенно неуправляемым. Снова и снова я утверждала, что Хан не уделяет Бену должного внимания. Хотя сама сутками пропадала в сенате. Но чувств Бена не обмануть. Он всякий раз так бурно радовался моему приходу, так искренне и счастливо улыбался! То же самое и с отцом. Чем реже наш сын видел Хана, тем радостнее воспринимал эти встречи. А потом, когда тот вновь улетал на своем ветхом корыте, которое я в то время готова была возненавидеть, Бен безвылазно сидел в своей комнате, не желая разговаривать ни с кем.
Лея с выражением горькой иронии на лице развела руками.
