Так в самый разгар войны ее угораздило влюбиться. Влюбиться — подумать только! — в благородного жулика, подобного которому она прежде никак не мыслила возможным своим спутником. А полюбив, она в какой-то момент всецело отдалась вспышке, воздушному ощущению счастья, полету своей души. В первые месяцы после битвы при Эндоре, так удивительно перевернувшей ход борьбы, сделав победу Альянса практически неоспоримой, Лея позволила себе, наверное, впервые позабыть обо всем, оставить и Мон Мотму, ставшую канцлером нового сената, и возрождающуюся Республику. Она попросту сбежала. Самым романтичным образом ускользнула прочь от забот на корабле своего возлюбленного. Хан в буквальном смысле умыкнул ее — то ли всерьез, то ли в шутку. Затем они растворились среди звезд, милые авантюристы. Кто решится их осуждать?
О беременности же Леи стало известно за несколько месяцев до решающей битвы при Джакку. И эта новость, в целом, счастливая, послужила, однако, концом сказки. Сама будущая мать, хотя и позволила себе ненадолго потерять голову, и не думала совершенно уходить с арены, покидать сенат, устраняться от дел, и уж точно до поры не желала задумываться ни о замужестве, ни тем более о детях. Бен в ее понимании родился некстати рано, когда все усилия новой власти были нацелены лишь на то, чтобы вновь собрать галактику воедино, по крупицам восстановить то, что было утрачено. Каждый день был равен целой вечности. В то время главное смятение Леи, которая, даже наблюдаясь в акушерском центре на итоговом сроке, умудрялась не выпускать из рук переговорного устройства, обсуждая те или иные вопросы, с ее ребенком нисколько не связанные, подсознательно звучало примерно следующим образом: «Я люблю это существо, которое живет во мне. Но именно сейчас оно связало мне руки. Так нельзя!»
Лея, хоть и неосознанно, все же воспринимала сына, как обузу, которая не позволяет ей дышать в полную силу. Приходилось выбирать; приходилось нервничать, сомневаться, торопиться, уделять время обидным мелочам, на которые она прежде не обращала внимания. При всей своей любви к Бену, мать, ранее существовавшая одними порывами, высокими мыслями и целями, почти не думавшая о будущем, чувствовала себя рядом с ним все равно, что в неволе.
Ее обиду осложнял и тот факт, что отец Бена, напротив, нисколько не желал поступиться прежней свободой. Вот что послужило первопричиной их разлада. Лея открыто заявляла Хану, что тот снова и снова бросает ее. В этом обвинении, в общем-то справедливом, доминировала невольная зависть. Оба гордые, целеустремленные, отважные и еще изумительно молодые, они то и дело обвиняли друг друга в эгоизме, в пренебрежении своими обязанностями относительно дома и сына, и ни один не желал уступать.
Другая причина относиться к ребенку, тем более, владеющему Силой, с отстраненной настороженностью — это память о былом. Тень Вейдера, преследовавшая Лею и через годы после гибели Темного лорда ситхов. Ее отец своим примером показал детям, куда может скатиться одаренный, не способный обуздать бурю внутри себя.
— Все верно, я испугалась, — произнесла, наконец, генерал. — Всякий раз, думая, что мое дитя может повторить судьбу своего деда, мне становилось дурно, но не думать об этом, не воображать себе самого скверного итога, я почему-то не могла уже тогда.
— И что же случилось дальше?
