Вдоль стен громоздились рулоны ткани. Как и в Галатии, здешние жители покупали ткани у мануфактурщиков и затем несли их к белошвейкам или портным. В своем ателье, подражая первоклассным швеям, обслуживавшим знатных дам, я всегда держала целую коллекцию тканей. Я пошла вдоль стен, ощупывая ткань и исследуя фактуру – вот превосходный хлопок, вот газ, вот деликатная тафта. Как же это приятно – прицениваться к ним, прикидывая, что из них можно пошить. Значит, даже здесь, выброшенная на берег чужеземной страны, я могу отыскать свое место.
Я задолжала Корвину платок, размышляла я, погрузившись в благостное созерцание невесомого шелка и искусно обработанного набивного ситца. Уверенными движениями пальцев, отшлифованными долгими годами ремесла, я мяла и трогала ткани. На маленький платочек – что-нибудь приличное, но не безликое, особенное, но не дерзкое – серафских денег мне вполне хватало. Взгляд мой остановился на переливчатом желто-оранжевом шелке, но меня взяли сомнения, дозволена ли подобная расцветка академическими правилами, приписывающими строгие серые цвета, и я решила подобрать что-нибудь менее эффектное, выбрав чудесный хлопок с вышитыми серыми алмазами.
По-серафски я знала только «Простите, я из Галатии» и «Я не говорю по-серафски», однако вопрос «Сколько стоит?» и бурная жестикуляция в сторону понравившейся ткани быстро помогли мне найти общий язык с хозяйкой. Наверняка здесь, как и в Галатии, было принято торговаться, однако моих познаний в языке явно не хватало, чтобы сбить цену, и потому я просто отсчитала несколько серебряных монет в протянутую руку владелицы.
Уложив кусочек ткани в карман, я вышла на улицу. Проходя мимо витрины модистки, заставленной оплетенными шляпами – точь-в-точь такими же, какие недавно оплетала я, вшивая в них любовные и защитные чары, я заметила мелькнувший в витрине знакомый силуэт. Я проворно обернулась, но монашка-квайсианка юркнула в проулок, и ее темно-серое платье мгновенно растворилось в полутьме узенькой улочки.
Я вздрогнула. Она следила за мной? Или оказалась тут совершенно случайно? Вполне вероятно, она меня даже не видела, в противном случае ее стремительное бегство выглядело бы слишком подозрительным, поэтому я решила, что она ходила на рынок Изилди по своей собственной надобности. Как же я устала от этой въевшейся в меня мнительности! Из-за нее даже на самой широкой улице я чувствовала себя, словно в клетке, а в самом огромном городе – словно в душной темнице…
Рынок остался позади, и вскоре я вернулась в резиденцию. В коридоре не было ни души, все заседали на совещаниях в огромных гостиных и небольших фойе. Минуя открытые настежь двери и чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за закрытых помещений, я старалась уловить колдовские чары, так поразившие Теодора. Но музыка не играла, не сверкали нити света и не мерцала кляксами тьма.
Делать было совершенно нечего, поэтому я решила зачаровать платок Корвина. Веял свежий ветерок, палило, но не испепеляло солнце. Захватив рабочую шкатулку, я увидела распахнутую дверь и террасу – без гостей, но заставленную пальмами в горшках.
Я осторожно подогнула срез платка, сколола его булавками, обметала край обычными стежками, а вдоль линии сгиба проложила зигзагообразные стежки – именно над ними я и собиралась колдовать. И вот волшебство началось. Едва дыша, я прокалывала иглой ткань и аккуратно затягивала стежок – шаг за шагом, стежок за стежком, – делая шов невидимым ни с лицевой, ни с изнаночной стороны, пряча его в подгиб. Золотистый луч, слабо просвечивая сквозь тонкую материю хлопка, все глубже погружался в подвернутую ткань.
Через некоторое время тьма проклятия, словно испытывая мое терпение, прокралась в мою работу. Отогнав ее прочь, я закончила одну сторону платка и принялась за другую. На сей раз справиться с проклятием оказалось легче, чем тогда, в Галатии, и все же, закончив вторую сторону платка, я почувствовала страшную слабость. Опустив платок на колени, я дала отдохнуть глазам и погрузилась в раздумья.
Я вспоминала историю, найденную Корвином в старинных свитках, про женщину, потерявшую дочь и утратившую дар чародейства. «Все мои попытки сломить сопротивление капризной иглы не принесли мне большого успеха», – подумала я. Я начала терять способности к колдовству, впитанные мной с молоком матери, только после мятежа Средизимья. И произошло это не мгновенно и не сразу, но чем быстрее весна переходила в лето, тем больше трудностей вызывало у меня сотворение чар. Однако в отличие от других у меня никто не умер – ни родные мне люди, ни мои ближайшие друзья.
И вдруг меня как громом поразило – мой брат, он же в каком-то смысле ушел из моей жизни. Я лишилась его. Он исчез безвозвратно, может быть, навсегда: по своей ли собственной воле или по воле случая, но он стал изгнанником, и больше я его никогда не увижу. Впрочем, я потеряла его раньше, еще до того, как он согласился на предложение Теодора и покинул страну. Он предал меня ради своих целей. Из-за него я могла умереть, из-за него принесла в жертву свои идеалы.
Я скорбела.
