Испытание полностью

– Мой народ уцелеет, что бы он ни сделал, – уклончиво отвечаю я, не желая вдаваться в детали при Изадоре. – По-моему, от питает слабость к Кровопускательнице, так что думаю, он будет снисходителен и ко мне. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Когда наши взгляды встречаются вновь, он просто говорит:

– Грейс Фостер, ты нереально крута.

Все наперебой начинают спрашивать меня, что именно я планирую сделать, но ни Хадсон, ни я не отвечаем. Хадсон молчит потому, что хочет, чтобы все лавры достались мне – я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать это, – а самой мне не нужны никакие лавры, ведь приведя этот план в действие, я подвергну опасности жизни всех горгулий, живущих на земле.

Остается надеяться, что их армия когда-нибудь простит мне это.

Мы с Хадсоном решаем вернуться в нашу комнату, чтобы собрать вещи, пока все остальные отдыхают. Я как бы невзначай упомянула, что, возможно, захочу немного поспать, а Хадсон, естественно, пожелал охранять мой сон. Но на самом деле у нас есть два часа до послеполуденной тренировки, и я хочу использовать это время, чтобы попытаться достучаться до моей пары, потому что чувствую – с ним что-то не так.

Пока я сижу, пытаясь придумать способ, как заставить его поговорить со мной, он ходит по комнате и в случайном порядке складывает вещи в рюкзак.

Я вижу по его резким движениям, а также по тому, как он сжимает зубы и избегает встречаться со мной взглядом, что ему одновременно и хочется, и не хочется находиться со мной рядом. В нем идет какая-то внутренняя борьба, и, боюсь, я знаю, что она собой представляет.

Хадсон – моя пара. Ему необходимо быть рядом со мной, он хочет быть рядом со мной, как я сама жажду, чтобы он был там же, где и я. Но в то же время он знает, что ему не спрятаться от меня, и сейчас боится, что я попытаюсь заставить его открыться. Он боится, что я проломлю построенные им стены прежде, чем схватится строительный раствор, и сделаю его уязвимым для армии скелетов.

Но я не стану этого делать. Ведь это не единственный способ преодолеть стену. Даже если она так высока и крепка, как та, которую строит он.

Нагнувшись, чтобы подобрать топик, я даже не гляжу на него, когда спрашиваю:

– Как ты думаешь, Иззи действительно тысяча лет?

Хадсон замирает, и, когда я украдкой бросаю на него взгляд, он стоит неподвижно, протянув руку к паре сушащихся носков.

Это хорошо. Значит, я удивила его.

Это длится всего лишь секунду, затем он хватает носки, но я уже успела понять, что нахожусь на верном пути.

– У нее нет причин лгать, – отвечает он, мгновение помолчав.

– Но разве вампиры стареют так медленно? – Я плюхаюсь на край кровати и делаю вид, будто все мое внимание сосредоточено на топике. – Значит ли это, что ты будешь выглядеть так же молодо и через тысячу лет? – Раньше я никогда об этом не думала, но ведь у меня не было такой нужды. Теперь же я могу думать только об одном – о том, что он всегда будет выглядеть на девятнадцать лет. – О боже, что, если через сто лет я вся покроюсь жуткими морщинами, а ты по-прежнему будешь выглядеть как модель? – стону я, и мне даже не надо изображать тревогу. Это ужасная, ужасная мысль.

Хадсон устремляет на меня взгляд, будто говорящий: «Ты это серьезно?»

– Во-первых, если у тебя когда-нибудь появятся морщины, они будут так же прекрасны, как твои кудряшки. – Он качает головой и садится рядом со мной на кровать. – А во-вторых, у вампиров проявляются внешние признаки старения – и не только внешние, – просто это происходит медленнее.

Это хороший ответ, и мне, возможно, надо бы начать слегка млеть, но меня слишком отвлекает жар, исходящий от его бедра. Он сидит очень близко от меня, и все же мы не соприкасаемся – это еще один признак того, что он опасается, как бы я не попыталась проломить его защиту. Мне ужасно хочется прикоснуться к нему, но сейчас я играю в долгую. Поэтому вместо того, чтобы поддаться желанию потянуться к нему, коснуться его, я отодвигаюсь назад и кладу голову на подушку.

– Тогда как же она могла прожить тысячу лет и сохранить внешность шестнадцатилетней девчонки? – удивляюсь я.

Хадсон трет щетину на своем подбородке прежде, чем ответить:

– Навскидку я предположил бы, что наш говнюк-отец держал ее в гробнице почти всю ее жизнь.

Я ахаю, охваченная ужасом при мысли о том, что несчастного ребенка продержали в каменной гробнице целую вечность – даже если этим ребенком была Изадора.

– Но… но ты же сказал, что со временем действие эликсира прекращается, да?

Он ложится рядом со мной. Я уже начинаю думать, что смогла добиться каких-то подвижек, но тут он складывает руки на груди, стараясь держаться на небольшом расстоянии от меня.

– Вообще-то ходят слухи, что некоторых вампиров держали в гробницах по несколько сотен лет. – Он произносит это задумчиво, его взгляд отрешен. – Действительно, эликсир перестает действовать тем быстрее, чем чаще его используют, но, если Сайрус не будил ее вообще, то в теории она могла оставаться в стазисе. А находясь в стазисе, мы не стареем.