– Ты понимаешь, что я имел в виду, Грейс. – Он устало ерошит волосы рукой, как будто мой приступ ярости отнимает у него слишком много сил. Что отчего-то злит меня еще больше. Отчасти потому, что это не мой Хадсон, не тот парень, который был моим спутником жизни, моей парой куда дольше, чем я была готова признать. А отчасти потому, что я вижу его насквозь.
Ему больно, и он хочет, чтобы я оставила его в покое. И поскольку я не желаю этого делать, он набрасывается на меня, чтобы защититься и – в каком-то извращенном смысле – чтобы защитить меня.
Но он не защищает никого из нас, отказываясь подкрепиться, отказываясь подпустить меня к себе. Этим он только отдаляет нас друг от друга, чего я не допущу. Я ни за что не позволю ему разрушить наши отношения просто потому, что в нем слишком много мужской гордости, чтобы открыть мне, что мучает его.
К черту его гордость.
– Значит, я тебе не нужна? – повторяю я. Только на сей раз я не подскакиваю к нему вплотную, а, наоборот, отступаю, чтобы он мог видеть меня – меня всю. А затем снимаю топик.
– Что ты делаешь? – хрипло спрашивает он.
– А что я, по-твоему, могу делать? – Я кладу ладонь на ключицу и начинаю медленно водить пальцем по вене, там, где бьется пульс. – Раздеваюсь, чтобы мне было удобнее.
– Удобнее… – Он запинается, и на его челюсти начинают ходить желваки. Но его глаза – его прекрасные бездонные глаза – смотрят на мое горло. Именно туда, куда я хочу.
– Перестань, Грейс.
– Перестать что? – спрашиваю я, вскинув брови. И да, я провоцирую его. Но он это заслужил. Я не стану сидеть и смотреть, как он мучает себя. Этому не бывать. И я, разумеется, не допущу, чтобы он при этом еще и огрызался на меня.
Чтобы доказать это и ему, и себе самой, я немного запрокидываю голову, подставляя ему мою яремную вену, не переставая при этом гладить пальцами мое горло.
– Черт возьми… – Он издает досадливый рык, но не сводит глаз с моего горла. – Ты не понимаешь, о чем просишь.
– Я отлично это понимаю, – рычу я в ответ и подхожу к нему. – Я отлично знаю, чего хочу.
Он пятится, округлив глаза, и я понимаю, что он никуда от меня не денется. Потому что грозный Хадсон Вега пытается спастись от меня бегством. Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне это не нравится.
– Пожалуйста, Грейс, я не хочу причинять тебе вред.
Я поднимаю руку и распускаю волосы, так что мои кудри падают мне на плечи и спину. И воздух между нами наполняет их аромат – мой аромат.
Горло Хадсона ходит ходуном, его клыки удлиняются, и их соблазнительные кончики слегка впиваются в его нижнюю губу.
Мое сердце начинает биться чаще, и я знаю – он слышит его. Более того, я знаю, что он видит, как быстро пульсирует кровь под моим пальцем. Я чувствую, что он готов уступить, и потому подхожу все ближе, заставляя его отступать, пока он не упирается в стену.
Я убираю волосы в сторону, чтобы они не мешали, склоняю голову набок, и жду, чтобы он не выдержал и сдался. Проходит секунда, может быть, две, а затем он запускает руки в мои волосы и притягивает меня к себе.
Его рот овладевает моим, пожирает его, его клыки скользят по моей нижней губе, язык – по моему языку. Затем он запрокидывает мою голову назад и устремляет жадный взгляд на мое горло.
– Давай! – говорю я ему, охваченная неуемной жаждой, которая – я это знаю – не уйдет никогда. – Сделай это, сделай.
Он рычит так тихо и свирепо, что у меня должна была бы похолодеть кровь. Но вместо этого меня охватывает жар, и я запускаю руки в его волосы.
– Давай, сделай это, – шепчу я опять.
Секунду он смотрит на меня, и во взгляде его я вижу такой же пыл и такую же злость, какие испытываю сама. А затем он набрасывается на меня.
Я ахаю, когда его клыки вонзаются в мое горло и, прокусив кожу, впиваются в вену.
Мгновение я чувствую боль, острую, жгучую, но, когда Хадсон начинает пить мою кровь, она проходит, исчезает, как туман, и уступает место буре ощущений – таких мощных, что они разрывают меня.
Восторг, томление, ярость, жар, лед. И нужда в Хадсоне, в моей паре, такая сильная, такая сокрушительная, что я почти тону в ней, когда она обрушивается на меня, пронзает меня.
Нужда в любви, которая бушует между нами даже в тяжелые времена.
Хадсон стонет, затем вонзает клыки еще глубже, и на меня накатывает еще одна волна чувств. Эта волна не просто разбивается вокруг меня, она затягивает меня все глубже, глубже, глубже, пока все, что я собой представляю, все, чего я когда-либо могу захотеть, не оказывается слито с Хадсоном. С моим Хадсоном.
Я тянусь к нему, мои руки вцепляются в его рубашку, мое тело выгибается ему навстречу. Я по-прежнему чувствую исходящую от него злость, чувствую напряжение в его теле, которое так тесно прижато к моему.
И я не сопротивляюсь. Вместо этого я уступаю этому чувству – уступаю ему.
Я отдаюсь Хадсону, отдаюсь его свету и его тьме. Отдаюсь той боли, которая живет в нем, и тем чувствам, которые разрывают его изнутри. Я предаюсь всему этому и, когда начинаю тонуть, молюсь о том, чтобы этого оказалось достаточно для его возвращения ко мне. Для его возвращения к нам.
