Вокруг смыкается тьма, когда Хадсон наконец отстраняется от меня.
– Ты в порядке? – спрашивает он, и в его глазах я вижу злость и жажду крови, которая все никак не утихнет.
– Конечно, в порядке. – Я тянусь к нему, но он отшатывается от меня. Эта реакция ранит меня, словно нож, и одновременно разжигает во мне еще большую злость.
– Мне не следовало забирать у тебя столько крови. Прости. Я не хотел причинить тебе вред.
– Почему ты всегда так делаешь? – спрашиваю я. – Почему тебе всегда кажется, будто ты причиняешь мне вред? Ты что, думаешь, что я не скажу тебе, если это произойдет? И ты еще будешь утверждать, будто доверяешь мне?
– Если я кому-то и не доверяю, то не тебе, а самому себе, Грейс.
– А то я не знаю, – огрызаюсь я. – Но ты должен перестать бояться того, что ты причинишь мне вред.
Его взгляд становится холодным, и он ставит между нами мысленную стену – наверное, он и сам не знает, для того ли, чтобы не подпустить к себе меня, или для того, чтобы самому не выйти из рамок.
– Ты не знаешь, что мне нужно, Грейс.
Я раскидываю руки.
– Может, это потому, что ты не хочешь мне этого говорить! – Я подбочениваюсь, пристально гляжу на него и надеваю топик. – А ты никогда не думал, что, если ты перестанешь пытаться блокировать свою боль и разделишь ее со мной, мы сможем преодолеть ее? Вместе?
Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья.
– Мы не сможем преодолеть ее вместе. Я говорил тебе, что использование моего дара делает со мной. Я просил тебя забрать его у меня, но ты отказалась. Так что нет, мы не можем ее преодолеть и однозначно не можем ее обойти.
– Обойти что? – спрашиваю я, чувствуя, как меня охватывает еще больший гнев. – Ты мелешь всю эту чепуху, но никогда ничего не объясняешь. Скажи мне, о чем ты, или не говори, но перестань вести себя так, будто я идиотка, раз мне не понятно, чего именно ты не хочешь мне говорить.
– Я пытаюсь защитить тебя… – начинает он, но я устремляю на него сердитый взгляд.
– Разве я когда-нибудь просила тебя защищать меня? Я твоя пара, а значит, мы партнеры. А партнеры делятся всем, в том числе и плохим. Так что давай, выкладывай.
Но он не делает этого, во всяком случае, не делает сразу. Вместо этого он просто стоит, глядя мне в глаза, и дышит. Просто дышит. Это так не похоже на него, что приводит меня в замешательство, пока я не понимаю, что он близок к панической атаке.
Прежде, чем я прихожу в себя от изумления, он делает еще один глубокий вдох, затем буквально убивает меня своими следующими словами:
– Всякий раз, когда я обращаю кого-то в пыль, он забирает с собой частицу моей
Это не то, что я ожидала услышать, но это и не совсем неожиданно. Особенно когда его замечание о том, что Иззи способна выкачивать из людей души, сливается в моем сознании с тем, что он сказал сейчас о самом себе. О боже. Их самые главные таланты – те самые, которые порождены жестокими мучениями, – возникли из слома их собственных душ.
Хадсон знает, как проникать в души людей, чтобы обращать их в пыль, потому что для него привычное дело проникать в собственную душу и уничтожать ее. А как насчет Иззи? Потеряла ли и она свою душу, пробыв в гробнице тысячу лет? Может, похищение чужих душ – это инстинктивный навык, который она приобрела в попытках отыскать свою собственную душу? Это ужасная мысль, но и ситуация ужасная.
Как бы все это ни было трагично, наш разговор позволяет мне осознать, что с моей стороны было неправильно не давить на Хадсона. После того, что он пережил, он ни за что сам не разрушит эту стену. Чтобы сломать ее, понадобится кувалда, а значит, она не падет без борьбы. Мне не хочется причинить ему боль, но я не могу оставить все как есть. Ведь тогда он просто будет и дальше мучить себя.
– Никто не крадет твою душу, Хадсон. Ты
Он вскидывает брови, затем в ярости сводит их.
– Ты думаешь, я хочу испытывать эти чувства? Думаешь, я не готов отдать
– Почему ты решил, что потеряешь меня? – спрашиваю я, и все становится немного яснее.
– А разве может быть иначе? – кричит он. – Посмотри на меня, посмотри на то, чем я стал. Посмотри, что я наделал.
– Я смотрю на тебя. И понимаю, что ты чувствуешь… – начинаю говорить я, но он подходит ко мне вплотную и перебивает меня.
– Нет. Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую. – Его голос убийственно спокоен, но его дыхание стало частым. – Ты понятия не имеешь, какую я испытываю боль. Ты вспоминаешь гибель своих родителей и думаешь, что понимаешь, но это не так. Даже если ты помножишь тогдашнюю свою боль на пять тысяч, то и тогда не приблизишься к тому, что чувствую я.
– Даже если мои страдания и не были порождены худшим ужасом из всех возможных, это вовсе не значит, что они меньше твоих, – огрызаюсь я. – Страдания – это не состязание, не турнир.
