Я потрясена. Выходит, Изадора думает, что ее мать умерла? Как это возможно? Ведь мы все знаем, кто ее мать, знаем, что она жива и что у нее гнилая сущность. Как же Изадора может этого не знать?
Ответ приходит ко мне так же легко, как и вопрос. Это все из-за гребаного Сайруса, который предпочел солгать своей единственной дочери насчет ее матери, чтобы не разбираться с тем, что может принести ему правда.
– Это не… – Я хочу сказать ей правду – ведь никто не должен думать, будто его родители умерли, когда это не так, – но тут до меня доходит, что она мне не поверит, пока не увидит ее своими собственными глазами. И, если она делает это со мной сейчас, то я даже представить себе не могу, на что хватит ее фантазии, если она решит, что я лгу ей насчет ее матери.
Так что лучше пока что молчать и ждать, когда я смогу показать ей правду.
К сожалению, это значит, что ужасное воспоминание проигрывается в моем сознании снова и снова, всякий раз все больше отдаляясь от правды. Ужасно смотреть, как мои родители ходят и ходят по кухне с увечьями, которые они получили, когда их машина разбилась. Снова и снова я едва не сдаюсь и не размораживаю нас, лишь бы избавиться от этого кошмара. Я говорю себе, что могу потерпеть это еще несколько минут, если это значит, что нам не придется возвращаться к этому чертову Двору вампиров.
Но тут посреди всей этой боли, этого эмоционального опустошения, связанного с гибелью моих родителей, происходит что-то еще. Я понимаю, что Иззи была права – что бы я себе ни говорила, их гибель это не моя вина.
Девушка в той кухне, орущая на них, вопящая, что она не поедет на Аляску, это всего лишь рассерженный ребенок, который набрасывается на своих родителей, потому что знает – они все равно будут его любить. Несмотря на то, что он избалован.
Но дело тут не только в этом. Потому что даже в пылу этого спора они не говорят ей – не говорят
И это неправильно, это несправедливо. С моей стороны было несправедливо не слушать их объяснения насчет Кэтмира, но и с их стороны было несправедливо не рассказать мне обо всем остальном, включая их обращение к Кровопускательнице и то, что в итоге они всю мою жизнь прятали меня ото всех, включая меня саму.
Были ли они неправы? Да.
Руководствовались ли они любовью ко мне? Да.
Правильно ли это? Нет, совсем неправильно.
Но думаю, таково уж прошлое. Ты не можешь его изменить, тебе не под силу его исправить. Ты можешь только понять его и, если тебе повезет, сделать так, чтобы не повторять совершенных ошибок.
– Только посмотри на себя, – насмехается Иззи, и я вдруг понимаю, что моя паника почти сошла на нет, как и боль.
Да, мне все еще больно думать о том дне – я не сомневаюсь, что мне всегда будет больно думать о том дне, когда мои родители погибли, – но это тупая боль, такая, к которой я уже привыкла. Она носит хронический характер, но большую часть времени она терпима.
– По-моему, ты уже не так безутешна из-за гибели твоих родителей, как ты хочешь показать всем.
– Да, так оно и есть, не так ли? – отвечаю я, когда до меня доходит, что это действительно так. – Если ты сосредотачиваешься только на плохом, то не можешь не испытывать боли. Но, когда вспоминаешь то хорошее, что происходило вместе с плохим, то тебе вспоминается и радость. И эта радость исцеляет тебя, в отличие от чувства вины. Мои родители любили меня, – продолжаю я. – А я любила их. И я предпочитаю сосредоточиться именно на этом, помнить именно это. Мне жаль, что ты никогда не знала родительской любви… – говорю я, думая о том, как показать ей, что есть и другой путь, но замолкаю, поняв, что начинать так предложение, адресованное Иззи, нельзя. Она хочет крови, и мне становится ясно, что я зашла слишком далеко. Меня охватывает страх, когда она ощеривает зубы, и я понимаю, что мне надо поскорее убраться отсюда, иначе мне несдобровать.
Наверняка прошло достаточно времени для того, чтобы наши парни успели доставить нас туда, где мне ничего не грозит. А если нет, то в реальном мире я найду способ как-нибудь справиться со взбешенной Иззи и избавиться от нее.
И я размораживаю нас.
Иззи превращается из каменной статуи обратно в человека, махая руками и крича.
Мы находимся рядом с пряничным домиком Карги, темное небо освещено луной, и видно, как кулак Иззи бьет Хадсона в челюсть, так что его голова резко запрокидывается назад. Затем она стремительно разворачивается, с силой всаживает ногу в бедро Реми, и он тихо ругается.
– Уймись! – рычит Реми, придя в себя, но она только шипит и оскаливает клыки, и опять бьет ногой.
Но на этот раз ее нога не попадает в цель. Реми уворачивается так быстро, что она не успевает сообразить, куда бить. А когда она разворачивается вместе с ним, он хватает ее за руки и заводит их за спину, стиснув ее запястья.
