Гулко, каким-то тупым протяжно-звонким буханьем стрельнули танковые пушки. Характерно так. Не спутаешь. Аж сердце подпрыгнуло – как я соскучился по этому звуку!
Два куста разрывов встали у дороги. Как стоп-сигнал – по эту сторону взрывов всякое движение прекратилось. Вся масса людей залегла. Там, дальше, за разрывами – ускорились, бросая оружие, амуницию, обоз.
Мать моя женщина! Какие красавцы! Это я любовался нашими танками, легендарными Т-34, что широкогрудыми кораблями летели над белым морем снега, качаясь на этих снежных волнах. В поднятой танками снежной пурге и не заметил, что танки облеплены заснеженными, как снеговики, людьми, что жались к броне.
Крайний, левый танк резко крутнулся на вставшей колом гусенице, полетел к нам. Я думал, при этом манёвре люди с него посыплются, как брызги от собаки, – но удержались.
«Наши» пленные вскинули руки в небо. Я ещё рьянее закрутил флагом над головой.
Танк резко встал. Снег полетел дальше, оседая на пленных, что шарахнулись от него, падали на отёкших от долгого стояния на коленях ногах, друг на друга. Башня с жужжанием покрутилась вправо-влево, обведя нас стволом 76-мм пушки, замерла в направлении танка румын. Посыпалась с брони пехота, отряхались, крутя корпусом, как уже упоминавшиеся собаки, не опуская оружия с нас. Круто! Зрелище, достойное руки Тарантино.
– Свои! – кричу я. – Русские! Штрафная рота Н-ской дивизии М-ской армии. Донской фронт!
Стволы автоматов чуть дёрнулись, чуть опустились.
– Боец Кенобев! Штрафная рота. М-ская армия! Это наши пленные! – опять кричу.
Открываются, почему-то с грохотом, танковые люки. Оттуда пар. Из пара танкисты. Двое, как спрыгнули, сразу повалились на землю. И лежат, раскинув руки. Отдыхают? Так тяжело им пришлось?
А командир танка, в зимнем комбинезоне на меху, в танкошлеме меховом, в унтах, неспешно открыл планшет, сверился с ним нахмуренно, снял перчатки, махнул мне:
– Спускайся, боец!
Я спрыгнул. Подошёл. Танкист протянул руку, смотрит прямо в глаза:
– Капитан Анистратов, Н-ская бригада. Как вы тут оказались?
Руку жмёт крепко, в глаза смотрит пристально.
– Так мы тут и были! Ниоткуда не оказывались. Уже третий день ведём тут бой. Сначала отбили село, теперь удерживаем, – отвечаю я.
– У меня тут наших не числится.
– Бывает, гражданин начальник. А мы есть. Вот, танк подбили, мадьяр порубали, повязали – этих вот.
– Молодцы! Доложу о вас командованию. Молодцы! Тяжко было?
– Нормально. У штрафников легко не бывает.
– Ну да. Верно. А что там, не знаешь?
– Вчера наша дивизия билась. Уже сутки ничего не слышим.
Капитан покачал головой, повернулся к усатому дядьке из танкодесантников:
– Оставь тут пару человек, мало ли! Нет, пятерочку. Двоих мало. И вот что. Сам останься. Понял?
Усатый злобно глянул на меня, кивнул.
– Ну, бывайте, штрафные! Повтори фамилии!
Я продиктовал. Капитан записал карандашом в свой планшет, захлопнул, шагнул к танку.
– К машине, – как-то буднично, вполголоса сказал.
Но танкисты подорвались, полезли по танку в люки. Десант – на броню. И пристёгиваются. Вот почему они не свалились! Капитан сел на башню, ноги – в башню, схватился за свой люк, что закрыл ему грудь, как щитом, что-то крикнул в машину. Потом козырнул нам, танк взревел, пошёл, выкидывая позади комья снега.
Наши! Победа! И мы живы!
Воткнул пику в решётку радиатора битого танка. За башней. Полотно хлопнуло на ветру. Без сил сел на башню, уронив голову и руки. Сил совсем не осталось. Напряжение схлынуло, как вода, выпущенная из запруды, оставив голые камни на пустом дне моей души.
Так как нас стало на шесть автоматов больше, заставили часть пленных копать могилы. Ребят надо хоронить.
А пленных становилось все больше и больше. Сами приходили, приводили пленных десантники танковой бригады.
Равнина перед пепелищем села оживала. Текли ручейки румын, как стада овец, сгоняемые овчарками-автоматчиками в бледно-жёлтых, как слоновая кость, дублёнках. Пошли грузовики с пехотой. Нашей пехотой. Тут уже многие были, как и мы – в ватниках и шинелях защитного цвета. Зашныряли мотоциклы с опулемёченными колясками.
Егор суетился как заведённый. Глаза его блестели азартным огнём. Лошадь кашеварил. Десант поделился сухпаем и концентратами. А я так и сидел на башне танка, обняв пулемёт. В абсолютной апатии. Ходили люди, что-то спрашивали, что-то мне кричали. Мне было фиолетово. Не хотелось даже моргать, не то что рта раскрывать. Слезть с танка не было сил. Зад уже примёрз, но подняться, оторвать седалище от ледяной стали было выше моих сил.
– Бог в помощь! – слышу крик.
Акцент странный. Как у Лаймы Вайкуле. Скосил глаза. Стоит боец, улыбается. Привел толпу пленных. Он не из танковой бригады. Знаков различия нет. Штрафник? Не знаю такого. Оружие у него занимательное. АВС. Автоматическая винтовка. Редкое. До войны выпускали небольшой серией. Капризное, не для всех. Для умелых и заботливых рук. С привычкой к обращению с техникой. Какая-никакая – а автоматика. Бросили производство – выходило дороже пулемётов ДП. Откуда он взял? Штрафник? И это обращение, не комсомольское.
