Звоночек тревоги тихонько звякнул, но не в пояснице, а в затылке. Я выпрямился, с трудом разлепил слипшиеся губы:
– И тебе не хворать! Откуда ты такой красивый?
Боец махнул рукой в сторону села. Лицо улыбается, а глаза нет. На ногах сапоги с коротким голенищем. Многие ходят в трофейном. И штаны не наши. Видно, плотные, но не ватные и не шерстяные, грязные. Не видел таких. На теле ватник, застёгнутый на все пуговицы. Скатка шинели. Румынской. Всё как обычно – сборная солянка, сам так хожу, но в затылке звенит – штаны странные, цвет грязи на ватнике и штанах отличается, редкое оружие.
– А сам откуда будешь? Рига, Таллин, Даугавпилс? А, латышский стрелок?
Боец удивлён. Не успевает ответить, я спрыгиваю с танка (откуда силы взялись?) так близко к нему, что он отшатнулся, хватаясь за винтовку. Щаз! Ногой подбиваю ему ноги, припечатываю в нос открытой ладонью сверху вниз. Но он – боец, извернулся, упорно тащит винтовку. А ведь за поясом финка. Значит, не твоя. Даже не вспомнил о ней. Да и узнал я её рукоятку – она торчала из-за голенища одного из «бульдогов» ротного.
Такая злость меня обуяла, что стал бить этого прибалта, не соизмеряя сил. Он ничего не мог мне противопоставить – в Ярости я чертовски быстр. Подныриваю под его удары, пробиваю в корпус, в голову, пинаю сапогами в колени.
Все вокруг замерли в удивлении и нерешительности – никто ничего не понял. Почему я накинулся на бойца, за что бью? Что на меня нашло? Усатый десантник, старший сержант, кричит, но ему идти – восемь шагов, стрелять не станет. Егор и Лошадь просто рты поразевали, румыны – отшатнулись подальше, как от огня.
Когда прибалт упал, продолжаю пинать его. Со всей возможной злостью. Ещё и под нас вырядился! Румын привел! Не уйдёшь, гнида! Слышу, как что-то хрустит. Чувствую, что усатый – близко. Падаю коленями на живот прибалта – он складывается, бью каской ему в лицо, проворачиваюсь на коленях – усатый десантник уже тянет ко мне свои грабли. Нащупываю финку «бульдога» ротного, выхватываю, опять проворачиваюсь. От боли прибалт опять складывается – вовремя. Резким движением стряхиваю с финки ножны и вгоняю финку прибалту в лицо.
Удар прикладом автомата меж лопаток отправляет меня на заслуженный отдых.
– Ну, и что ты натворил, ишак? – слышу скрипучий голос. Ротный!
– Живой! – хриплю. И стону от боли в спине.
– Я-то жив. А вот ты теперь – точно не жилец!
Барахтаюсь, светя исподним сквозь порванные от пояса до пояса штаны – руки связаны за спиной. Сажусь наконец. Я всё тут же. Вот и тело прибалта. Финка так и торчит у него из глаза. Ротный сидит на корточках передо мной:
– Ты зачем его убил?
– Это тот самый снайпер, что в селе нам жить не давал. Под нас вырядился! Слинять хотел!
– Это штрафник Таугняйтис, тупая твоя башка!
– А штаны? А винтовка?
– Завалил он того снайпера. Штаны его. И винтовка. Заслуженный трофей.
– А финка? Это же твоего «бульдога» ножик!
Ротный встаёт и… бьёт меня ногой в лицо. Падаю. Кровь во рту – губы разбиты.
– За «бульдога». Геройский был боец. Погиб он. И финку Таугняйтису я сам вручил. Ну, ты и сука, Кенобев!
– Это что это? Я ошибся?
– Пипец тебе, Кенобев! Теперь точно шлёпнут. И поделом! Задрал ты, в доску!
Ротный плюнул мне прямо в глаз.
Но мне было уже похрену! Я – ошибся! Я убил невиновного! Я – убил! Я – убийца!
Я взвыл волком, катаясь по снегу, горячие слёзы обиды хлынули из глаз.
Мир рухнул. Я за эти полтора года войны убивал много и часто. И чужих, и своих. Но впервые невиновного. Как мне теперь жить? Как смотреть в зеркало? Я – мразь! Подлый убийца, убивший беззащитного, как младенец, прибалта. Что он мог противопоставить моему «турборежиму»? Ничего. Он даже защититься не мог.
А я ошибся. Сделал неверный вывод из случайных предпосылок, не обладая железными доказательствами. Штаны, винтовка, финка. Прибалт. Ну да. Я ещё и расист. Первое подозрение – прибалт. Забыл, что прибалты-снайперы это из другой оперы. Из другой войны. С Кавказа. Войны, которой ещё не было. Попутал. Заплутал во временах, патрульный времени, нах!
Шёл я, понурясь, механически переставляя ноги. Тяжесть свершённого мной раздавила меня. Нелепость ошибки, невозможность ничего изменить, ничего исправить уничтожала.
– А? – спросил я, поняв, что это у меня что-то спрашивают.
Старшина роты. И он выжил. Смотрит сейчас на меня, ждёт ответа.
– Обещаешь не сбежать? – опять спросил он, поняв, что я не услышал вопроса.
Я горестно усмехнулся:
– Куда мне бежать? Нет. Не побегу. Во-первых, некуда бежать, во-вторых, незачем. Каждый должен ответить за свои ошибки. Я – ошибся. Да так, что просто… Нет, не побегу. Нет мне прощения. Пусть расстреляют. И поделом.
– Вот даже как? – присвистнул старшина.
– Хуже. Понимаешь – ещё никогда я не считал себя виновным. Никогда! Да, я косячил! Но никогда фатально. Всё можно было исправить. Вот плен взять. Ну, попал. Так не сдался же я в плен! Взяли меня беспомощного! Да, допустил, виноват! Но знал, что можно исправить! Бежал, вышел, сдался, штрафник – всё это техническая сторона, технология исправления. А тут – не исправить! Не вернуть человека!
