Ем, пока не остыло. Надо, чтобы пища уложилась. Да вздремнуть слегка. Помедитировать. Перед боем полезно. Надо успокоиться, обрести душевный покой. Попытаться поймать ту внутреннюю мелодию, когда на душе становится легко, спокойно и чисто. Когда всё становится предельно простым и понятным. Когда нет никаких чувств. Никаких мыслей. Только покой. А из него сила.
Меня не трогают. Я уже говорил, почему.
Где-то на глубине сознания проходит артподготовка. На автомате собираюсь, «кухонные» и «комфортные» предметы – на места «их постоянной дислокации». Руки сами ощупывают винтовку, нож, гранаты, магазины. Ничего в душе не шелохнулось – всё в порядке.
Открываю глаза. Рота уже ушла вперёд. Густой лес разрывов прямо перед глазами. Мне – туда. Иду. Вижу, мне машут, чтобы я пригнулся. Нервничают. Рано ещё. Не долетит сюда. И копчик молчит. Чтоб не нервничали соратники, пригибаюсь, ноги переходят на заячий шаг – неровный, неравномерный, но плавный, экономный. Это меня «гэрэушники» научили.
Перескакиваю через окопы, перебежками двигаюсь вперёд. В спину – крики. Кричите, кричите. Копчик только слегка ноет. А вот когда наши пушкари отработают – тогда выть будет. Есть, конечно, риск, что меня накроет шальным снарядом. Что ж теперь? Война!
Чую, как рота поднимается и бежит за мной. А впереди катится сплошная стена взлетающей в небо земли. Артобстрел не может быть длинным. Нет тут рядом железной дороги. На полуторках не навозишься. Тем более конными подводами. Ну вот!
– Ура! – кричу, выпрямляюсь и бегу в полный рост и со всей скоростью, какую могу выдать на этой лунной поверхности в этих ватных штанах, утянутых белыми маскировочными штанами-чехлами. Мне надо выиграть дистанцию. Пока немцы не повылезали из своих нор. Потом страшнее будет.
Укол в копчик. Падаю, перекатываюсь. Не слышу – свистят пули или нет? В ушах – два кило ваты после артподготовки.
Ползу в воронку. Есть! Укрылся! Только скатился, на меня, с матами – два тела. Барахтаемся втроём. Разобрались, где чьи ноги-руки. Наконец.
– Ты совсем безумен, Дед! – кричит мне боец из нового пополнения. Глаза его горят лихорадочным огнём. Горячка боя, жар адреналина. Это и хорошо, и плохо. Адреналин выжигает страх и болевой шок, но и из головы вышибает критический взгляд и логику. К адреналину надо привыкать. Плохая привычка. Как наркотическая зависимость.
– В век безумия – иди за психом! – кричу ему в ответ.
Смеются, толкают меня в плечо. Один из них пытается выглянуть. Не останавливаю – вдруг везучий? Везучий. Успевает спрятаться.
Растеряны. Жду. Сколько бы я «пас» потенциально опасное место, когда рядом столько же других опасных мест? Жду.
Толкаю этого крикливого, показываю, куда бежать, оттопыриваю пальцы, сгруппировываюсь, загибаю пальцы один за другим, вскакиваю, бегу. Пока бежал прошлый раз к этой воронке, я уже пунктирно наметил себе путь. Падаю в следующее укрытие. Эти двое рядом. Они мне помеха. Три бойца более приоритетная цель, чем один. Но не посылать же их? Война – командный вид спорта. Может, и сгодятся на что.
Не высовывая головы, протягиваю руку, хватаю за ремень менее удачливого бойца, что лежал перед воронкой, тяну к себе. Подтянул, нащупал шею – пульса нет. Жаль. Тогда будешь бруствером. Выглядываю. Вот они! Сверкает огненной гвоздикой пулемёт. Лицо под горшком шлема в окантовке какого-то платка. Второй номер – спиной к нам, полулёжа, направляет ленту в питатель. Неспешно выставляю винтовку, кладу ствол на откинутую руку бойца, вижу, что пальцы его ещё подрагивают. А пульса нет. Прочь из головы! Грудь и голова пулемётчика целиком в прицеле. У меня одиночный огонь. Один раз нажал на спуск – один выстрел. Винтовка автоматическая. Стреляю одиночными, как из пулемёта. И зря. Только первая пуля попадает. И то в руку. Остальные две вообще чёрте где! Отдача адская. Винтовка подпрыгивает и лягается, как кобыла. Не надо так часто стрелять. Надо «досводиться».
Но эти мысли уже на бегу. Пока пулемётчик занят мыслями о своей пробитой руке, бегу дальше. Падаю, выглядываю, если по мне не стреляют, стреляю. Опять бегу. Эти двое за мной, как привязанные. И бежать за мной страшно. Больно уж рисково я действую – со стороны. А остаться без меня ещё страшнее. Видят же, что есть у меня какой-то расчёт, какой-то ритм. Или я просто везучий?
– Как? – задыхаясь, прокричал один из хвостиков.
– Сколько воюешь?
– Четвёртый бой.
– Полтора года. Выживешь – поймёшь, – прокричал ему.
Почувствовал, что уже можно – выпрыгнул, пару шагов – вот и остаток стены. Приваливаюсь к ней спиной. За стеной – немцы. Слышу – лаются. Двое моих спутников по бокам лежат, вжимая тело разом и в стену, и в землю. Немец – в двух шагах.
Достаю две гранаты, кладу на ноги. Меняю магазин, хотя в нём ещё было четыре патрона. Мои спутники тоже достали гранаты. Две на двоих. Итого четыре. Опять оттопыриваю четыре пальца, по одному их загибаю обратно, когда пальцев не осталось, кидаю гранаты через плечо.
