«Можно к вам? — позвонил Дадаш Абаев. — Не пойму, почему на меня все волком смотрят? И эта — Мина Барсук? Она что, русская?». — «Нет, к сожалению, еврейка». — «Она меня сегодня два раза к себе в кабинет вызывала и потребовала общей медициной не заниматься! Я не собираюсь ещё и общей медициной заниматься. Мне дали уже двух психотерапевтических больных! Но если скажут, что я могу сделать? Придётся посмотреть и таких больных. А почему она против того, чтобы я “общей” занимался?» — не понимал наивный горский еврей. «Боится за свою шкуру», — пояснил я «горному колену». — «Вот, дура! И в синагоге я тоже натерпелся от ашкеназийских евреев!». «Ну, ваши тоже не все — мёд!» — поставил я горца на место. «Да, конечно, — согласился он, — но нас тут в Германии всего 200 человек. Мне дали больного, и Бомбах велел завтра доложить ему структурный анализ. Что это такое? Мы ведь это не учили в Союзе!». — «Бомбах вам устраивает экзамен! Хочет проверить уровень ваших знаний, он такие задания никому из немцев не даёт. Просто докладывают жалобы больных и вкратце историю болезни». «А откуда я это могу знать?» — наивно настаивало «горное колено». — «Вы читали книги по психотерапии, психоанализу, медицинской психологии? Психологии развития личности, например?».
«Вы плов кушаете?» — поинтересовался, в свою очередь, Абаев. — «Ещё как!». «Я как-нибудь приглашу вас в гости! Приезжайте к нам оба на выходные! Мы с женой приготовим плов», — предложил он мне и мрачной жене, ещё не отошедшей от результатов моего анализа.
«Откопируй ему этот раздел», — указал я на пять листов в книге по психосоматике, когда Дадаш Абаев вышел. «Зайдите, — позвонил я Дадашу через 15 минут, — вот это дома почитаете. Это раздел по психологии развития личности! А вот сводная таблица! А пока запишите, что я вам продиктую: “У данного пациента можно предположить нарушения в симбиотической фазе развития на первом году жизни! Что, возможно, и послужило причиной развития психоза”. Это произнесёте завтра на конференции, после доклада жалоб и анамнеза больного».
«Спасибо, придёте к нам? Я вас познакомлю с одной профессоршей в синагоге». — «Как, в синагоге: с профессоршей?!». — «Ну, она в Союзе была профессором, а здесь председатель правления синагоги! А я — её заместитель! Очень умная! Мы с ней на следующей неделе в синагоге симпозиум организуем, под названием “Толерантность и эмпатия”! Все недовольны и говорят: “Нельзя ли попроще?!” Приезжайте!».
«От чего лечится у вас этот мой больной со СПИДом?» — поинтересовалась у меня на конференции Клизман. — «Хочет похудеть». — «Так он скоро и так похудеет от СПИДа! Ему не долго уже осталось!» — захихикала Клизман, а за ней и все остальные врачи, терапевты, включая и Бомбаха. Все, как гуси загоготали, со смеху покатились.
«Можно мне доложить больного?» — в конце, когда Бомбах объявил, что можно расходиться, произнёс Абаев. «Ну, давайте», — согласился Бомбах. После объявления жалоб больного и истории болезни, Абаев, наконец, зачитал надиктованный мной ему текст. Клизман, глядевшая на него до этого скептически, так и окосела от неожиданности. «Ну хорошо, это можно принять за рабочую гипотезу», — согласился высокомерно и высокопарно Бомбах.
«Я не понял, как они отреагировали, когда я доложил?» — зашёл ко мне после конференции Абаев. «Окосели от удивления, — хотел я его обрадовать, — хорошо доложили». «А вы умеете делать “эриксоновские гипнозы”?» — спросил Абаев. — «Умею, но делаю классический, он мне больше подходит». «А я умею эриксоновский делать, — задумчиво произнёс Абаев, — но я пока не буду вылазить», — успокоил он меня. «Ты, по-моему, напрасно вокруг него суетишься», — сделала вывод жена, когда Абаев вышел. «Может быть, он мне чем-то Хейфеца, полуеврея-полудагестанца из бердичевского техникума напоминает, из-за которого мне часто приходилось драться! — предположил я. — Но дело, ведь, не в нём, а в окружающих. Я и тогда, в 17 лет, не столько за Хейфеца, сколько против окружающих был!».
«Шнауцер, только что собрал Кокиш, Бомбаха и Клизман на совещание», — ответила жена, которая больше меня общалась с внешним миром, планируя нашу работу. А я больше находился с больными в нашем бюро, состоящем из двух смежных комнат, на дверях которого висела спасительная табличка: «Не мешать, и не шуметь — гипноз!», что останавливало всех кроме Мины, и в последнее время и Абаева не отпугивала. Они без лишнего шума открывали дверь и вламывались, когда жены не было со мной! Только ей иногда удавалось остановить налёт, когда я наговаривал формулы гипноза.
