— Отойди отъ двери, — повторила она рѣзко. — Пойми, что рѣшеніе мое непоколебимо. Вѣдь не хочешь же ты скандала? Онъ не принесъ бы тебѣ никакой пользы: тебѣ отказали бы отъ мѣста, и ты былъ бы лишенъ возможности продолжать то, что ты называешь своимъ дѣломъ; у тебя отняли бы этихъ дѣтей, которыхъ ты предпочелъ мнѣ, и изъ которыхъ, благодаря твоему ученью, выйдутъ разбойники… Продолжай, продолжай! Жалѣй себя, береги себя для твоей проклятой школы и позволь мнѣ вернуться къ моему Богу, который еще нашлетъ на тебя кару.
— О бѣдная женщина! — пробормоталъ Маркъ чуть слышно, съ болью въ сердцѣ,- это не ты говоришь со мною: я знаю, жалкіе люди употребляютъ тебя, какъ смертоносное орудіе; я хорошо узнаю ихъ рѣчи; я отлично знаю ихъ пламенное желаніе увидѣть меня лишеннымъ мѣста, мою школу закрытой, мое дѣло убитымъ. Имъ мѣшаетъ въ моемъ лицѣ другъ правосудія, — не такъ ли? Имъ хотѣлось бы уничтожить этого защитника Симона, невинность котораго онъ стремится обнаружить… Ты права, — я вовсе не желаю скандала: онъ порадовалъ бы слишкомъ многихъ.
— Такъ дай же мнѣ уйти, — сказала она, все еще не оставляя своего упорства.
— Сейчасъ… Но прежде всего знай, что я тебя люблю попрежнему, даже еще больше; люблю, какъ больного ребенка, страдающаго одною изъ самыхъ заразительныхъ горячекъ, леченіе котораго идетъ такъ медленно. Но я не теряю надежды: ты, въ сущности, натура здоровая и добрая, разсудительная и любящая, — придетъ время, и ты проснешься отъ кошмара… Мы прожили вмѣстѣ почти четырнадцать лѣтъ; возлѣ меня ты стала женщиною, женою и матерью, и если я и не сумѣлъ тебя перевоспитать, то я все-таки заронилъ въ твою душу слишкомъ много новаго, чтобы оно не дало себя знать… Ты ко мнѣ вернешься, Женевьева!
Она насмѣшливо захохотала.
— Едва ли!
— Да, ты ко мнѣ вернешься, — повторилъ онъ твердымъ голосомъ, — когда узнаешь истину; любовь, которую ты питала ко мнѣ, довершитъ остальное; ты — нѣжная, ты неспособна на долгую несправедливость… Я никогда не насиловалъ твоихъ убѣжденій, я всегда уважалъ твою волю; обратись же къ своему безумію, извѣдай его до основанія, такъ какъ иного средства излечить тебя отъ него не существуетъ.
Онъ отошелъ отъ двери; онъ уступилъ ей дорогу. Казалось, она переживала минуту колебанія; въ дорогое сердцу жилище проникали тьма и холодъ; домашній очагъ погасъ. Лица ея нельзя было разглядѣть, но слова мужа тронули эту женщину. Она рѣшилась сказать еще слово и внезапно крикнула сдавленнымъ голосомъ:
— Прощайте!
Луиза, плакавшая все время въ темномъ углу класса, бросилась къ матери и хотѣла, въ свою очередь, помѣшать ей уйти.
— О мама, ты но можешь насъ оставить! Мы любимъ тебя такъ крѣпко, мы хотимъ тебѣ только счастья!
Дверь захлопнулась. Послышались торопливые удаляющіеся шаги, и вдали замеръ послѣдній крикъ:
— Прощайте, прощайте!
Луиза, вздрагивая отъ рыданій, прижалась къ отцу, и они долго плакали вмѣстѣ, опустившись на классную скамейку. Понемногу ночной сумракъ совершенно сгустился; въ темномъ классѣ слышны были рыданія покинутыхъ. Въ тишинѣ пустого дома еще сильнѣе чувствовались скорбь и безпомощность несчастныхъ. Отсюда ушла жена и мать; ее украли у мужа и у ребенка, чтобы измучить ихъ, повергнуть въ отчаяніе. Маркъ ясно понялъ, къ чему была направлена вся эта долгая подпольная интрига, все это искусное лицемѣріе: у него отняли горячо любимую Женевьеву, и сердце его обливалось кровью; врагамъ хотѣлось во что бы то ни стало сломить его, толкнуть на какой-нибудь рѣзкій шагъ, который погубилъ бы и его самого, и его дѣло. Но у него достало силы принять эту пытку; никто на свѣтѣ не узнаетъ той муки, которую онъ переживалъ, такъ какъ никто не видѣлъ его горя, когда онъ, оставшись вдвоемъ со своей дочкой, единственнымъ близкимъ ему существомъ, рыдалъ, какъ безумный, въ опустѣломъ темномъ домѣ, содрогаясь отъ ужаса, что и ее могутъ у него отнять.
Немного позднѣе, въ тотъ же самый вечеръ, у Марка были назначены занятія для взрослыхъ; зажжены были четыре газовыхъ рожка, — классъ освѣтился и наполнился народомъ. Многіе изъ его бывшихъ учениковъ, рабочіе, мелкіе торговцы очень охотно посѣщали эти курсы исторіи, географіи и естественныхъ наукъ. Маркъ, стоя за своей каѳедрой, занимался съ ними въ продолженіе полутора часа, говорилъ очень ясно, опровергая заблужденія, стараясь внести въ эти затемненные умы хоть немного свѣта. Страшныя муки терзали его душу: домашній очагъ былъ разрушенъ, уничтоженъ; сердце ныло объ утраченной любви, о потерѣ жены, которой онъ не увидитъ больше въ этомъ холодномъ домѣ, согрѣтомъ прежде ея ласкою. Но онъ съ мужествомъ настоящаго героя продолжалъ свое дѣло.
