— Дитя мое, какою нашла ты ее сегодня? Смѣется ли она, довольна ли? Играла ли она съ тобой?
— Нѣтъ, отецъ, нѣтъ… Ты вѣдь знаешь, что она давно уже перестала со мною играть. Здѣсь она была все-таки повеселѣе, но теперь я нахожу ее ужасно печальною, точно она больна.
— Больна?
— Не такъ, чтобы лежать въ постели, — она, напротивъ, ни минуты не можетъ усидѣть спокойно на мѣстѣ.- но руки у нея горятъ, словно въ лихорадкѣ.
— И что же вы дѣлали, дитя мое?
— Мы ходили къ вечернѣ, какъ всегда по воскресеньямъ. Потомъ мы вернулись домой ужинать. Тамъ былъ сегодня какой-то монахъ, — я видѣла его въ первый разъ: онъ — миссіонеръ и разсказывалъ про дикарей.
Отецъ на минуту прервалъ свои разспросы: ему было горько, обидно, но онъ не хотѣлъ ни осуждать матери въ присутствіи дочери, ни внушать ей непослушанія. Затѣмъ онъ тихо спрашивалъ дочь:
— А про меня она ничего не говорила?
— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ… Въ этомъ домѣ никто не говоритъ про тебя; а такъ какъ ты просилъ меня не упоминать о тебѣ первой, то выходитъ, какъ будто тебя не существуетъ.
— Но, скажи, бабушка не обращается съ тобою грубо?
— Нѣтъ, она на меня даже не смотритъ, и я этимъ очень довольна: я боюсь ея глазъ, особенно если она начнетъ меня журить… Зато бабушка Бертеро — премилая, въ особенности когда мы остаемся съ нею вдвоемъ. Она даетъ мнѣ гостинцы, беретъ меня на руки и крѣпко-крѣпко обнимаетъ.
— Бабушка Бертеро?
— Что-жъ тутъ удивительнаго? Она даже сказала мнѣ, что я должна тебя очень любить. Это единственный человѣкъ, который говоритъ со мною про тебя.
И снова отецъ умолкалъ, остерегаясь, какъ бы не открыть ребенку слишкомъ рано веей горькой правды жизни. Онъ и раньше подозрѣвалъ, что печальная, молчаливая госпожа Бертеро, въ былые годы очень счастливая въ своемъ супружествѣ, потерявъ мужа, немало тяготилась строгими правилами своей матери, госпожи Дюпаркъ. Онъ чувствовалъ, что могъ бы найти въ ней вѣрнаго союзника, но настолько разбитаго, что у него едва ли хватило бы храбрости заговорить и дѣйствовать.
— Такъ будь же съ нею поласковѣе, — заключалъ онъ. — Мнѣ кажется, что, хоть она и не говоритъ объ этомъ, но и у нея есть горе… Слѣдующій разъ обними свою мать за насъ обоихъ: она должна почувствовать въ твоей ласкѣ и долю моей нѣжности.
— Хорошо, отецъ.
Такъ проходили въ этомъ осиротѣломъ домѣ тихіе вечера, полные горькой прелести. Когда въ воскресенье дочь приносила какое-нибудь недоброе извѣстіе, что у матери мигрень, что она очень нервна, онъ до слѣдующаго четверга не находилъ себѣ покоя. Онъ понималъ, что означало это нервное состояніе, и его охватывалъ ужасъ, что несчастная женщина готова подчиниться самому безсмысленному фанатизму. Если же въ слѣдующій четвергъ дочь сообщала ему, что мать улыбнулась, спрашивая про ихъ котенка, надежда его оживала, онъ чувствовалъ себя успокоеннымъ и самъ улыбался отъ радости. И снова онъ готовъ былъ ждать дорогое существо; жена должна была вернуться къ нему съ новорожденнымъ младенцомъ на рукахъ.
Въ скоромъ времени послѣ ухода Женевьевы мадемуазель Мазелинъ силою обстоятельствъ сдѣлалась закадычнымъ другомъ Марка и Луизы. Почти каждый вечеръ, окончивъ свои занятія, она отводила дѣвочку домой и старалась быть по возможности полезной въ осиротѣломъ хозяйствѣ. Квартиры учителя и учительницы находились почти рядомъ, — ихъ раздѣлялъ только небольшой дворъ, а принадлежавшіе имъ садики сообщались даже особенной калиткой. Отношенія ихъ становились все искреннѣе, въ особенности благодаря той огромной симпатіи, которую Маркъ питалъ къ этой достойной, удивительной женщинѣ. Уже ранѣе, въ Жонвилѣ, онъ научился уважать ея умъ, свободный отъ предразсудковъ, ея стремленіе дать своимъ ученицамъ основательное знаніе, облагородить ихъ сердца. Теперь, послѣ ея перевода въ Мальбуа, онъ проникся къ ней самымъ нѣжнымъ чувствомъ товарища; она представляла для него идеалъ женщины-воспитательницы, наставницы, вполнѣ способной подготовить молодое поколѣніе къ новой жизни. Онъ былъ глубоко убѣжденъ, что прогрессъ можетъ быть осуществленъ лишь въ томъ случаѣ, если женщина явится настоящею помощницею мужчины; возможно, что она даже опередитъ его на пути къ счастливому будущему. Какъ отрадно было встрѣтить хоть одну такую провозвѣстницу, умную, простую, добрую, исполняющую свой подвигъ спасенія изъ чувства человѣколюбія! Для Марка эта учительница во время его семейной драмы явилась кроткимъ другомъ, который внушалъ ему бодрость, терпѣніе и надежду.
