— Папа, дорогой папа, успокойся… Увѣряю тебя, ты ошибаешься: мама никогда не позволяла, чтобы въ моемъ присутствіи о тебѣ отзывались слишкомъ дурно. Бабушка тебя не любитъ, — это правда, и было бы лучше, еслибы она многаго не говорила, когда я съ нею. Я бы солгала, еслибы стала увѣрять тебя, что она не старается всѣми силами уговорить меня переѣхать къ ней въ домъ и жить съ мамой. Но даю тебѣ слово, что эти уговоры нисколько не вліяютъ на мое рѣшеніе… Ты знаешь, что я никогда не лгу. Я совершенно самостоятельно пришла къ тому убѣжденію, что наша временная разлука принесетъ большую пользу; повѣрь мнѣ, такой поступокъ вполнѣ благоразуменъ.
— Такое благоразуміе просто безумно. Если ты покинешь меня — я умру.
— Нѣтъ, я вѣрю въ твое мужество, — постарайся только понять меня.
Луиза заставила отца присѣсть; она ласково взяла его за руки и принялась уговаривать, точно взрослая, съ обычною, спокойною рѣшимостью.
— Въ домѣ бабушки всѣ убѣждены въ томъ, что только твое вліяніе отдаляетъ меня отъ исполненія религіозныхъ обрядовъ, удерживаетъ отъ посѣщенія церкви. Говорятъ, что ты запрещаешь мнѣ подъ угрозой наказанія отдаться влеченію сердца, и что еслибы не твоя власть, я завтра же побѣжала бы въ исповѣдальню и пріобщилась Св. Тайнъ… Почему же не доказать имъ, что онѣ ошибаются?.. Завтра я переѣду къ бабушкѣ, и всѣ убѣдятся, что жестоко заблуждались, такъ какъ ничто не помѣшаетъ мнѣ повторить имъ мой всегдашній отвѣтъ: «Я твердо рѣшила не идти къ причастію, прежде чѣмъ не достигну двадцатилѣтняго возраста, для того, чтобы вполнѣ сознательно отнестись къ такому важному шагу; рѣшеніе свое я не измѣню и буду ждать».
Маркъ покачалъ головой въ знакъ сомнѣнія.
— Бѣдная моя дѣвочка! Ты ихъ не знаешь: они сломятъ твою волю; ты вѣдь еще ребенокъ. — гдѣ же тебѣ бороться съ ними. Не пройдетъ и мѣсяца, какъ ты будешь въ ихъ власти.
Тогда наступила очередь Луизы высказать свое негодованіе.
— Какъ нехорошо съ твоей стороны, дорогой папочка, не вѣрить своей дочери и считатъ ее за такую пустую и легкомысленную особу! Да, я еще дѣвочка, но я — твоя дочь и горжусъ этимъ!
Она произнесла послѣднія слова съ такимъ дѣтскимъ задоромъ, что отецъ невольно улыбнулся. Онъ горячо любилъ свою крошку, въ которой временами узнавалъ самого себя, свою собственную привычку къ логической мысли даже въ порывѣ страмти. Онъ смотрѣлъ на дочь и находилъ ее прекрасной и умной, ея лицо и строгимъ, и горделивымъ, ея ясные глаза изумительно чистосердечными. Онъ внимательно слушалъ ее, а дѣвочка, все еще держа его руки въ своихъ, продолжала приводить всѣ причины, убѣдившія ее въ необходимости переселиться къ матери, въ маленькій домъ на площади Капуциновъ. Ни словомъ не упоминая о возмутительныхъ толкахъ, распространяемыхъ по городу, она указывала на то, какъ сочувственно отнеслись бы къ нимъ всѣ люди, еслибы они перестали оскорблять общественное мнѣніе. Всѣ говорили въ одинъ голосъ, что ея мѣсто возлѣ матери и бабушекъ, и вотъ она удовлетворитъ ихъ требованію; ничего, хотя ей всего тринадцать лѣтъ, въ этомъ домѣ она навѣрное окажется самой разсудительной, и ея пребываніе тамъ принесетъ только пользу.
— Что бы ты ни говорила, дитя мое, — сказалъ онъ наконецъ совершенно усталымъ голосомъ, — ты никогда не убѣдишь меня въ необходимости нашего разрыва.
Луиза почувствовала, что онъ начинаетъ сдаваться.
— Но вѣдь это вовсе не разрывъ, папа. Маму я навѣщала только два раза въ недѣлю, а къ тебѣ я буду приходить гораздо чаще… Понимаешь ты меня теперь? Когда я буду съ мамой, она навѣрное станетъ меня иногда слушать: а я буду съ ней говорить про тебя, скажу, какъ ты ее любишь, какъ тебѣ безъ нея скучно. Она, можетъ быть, передумаетъ, и я вернусь сюда вмѣстѣ съ нею.
Они оба плакали, нѣжно обнимая другъ друга. Отецъ былъ очарованъ прелестью этого ребенка; его поражало въ дочери сочетаніе ея дѣтской простоты съ такимъ удивительнымъ умомъ. добротой и твердой надеждой. И дочь плакала у него на груди, словно большая, развитая не по лѣтамъ, благодаря всему, что происходило вокругъ нея, и что она уже смутно понимала.
— Поступай, какъ знаешь, — сказалъ онъ наконецъ голосомъ, прерывающимся отъ слезъ. — Я уступаю тебѣ, но согласія своего не даю: я возмущенъ до глубины души.
Таковъ былъ послѣдній вечеръ, который они провели вмѣстѣ. Небо оставалось попрежнему чернымъ; въ тепломъ воздухѣ ночи не чувствовалось ни малѣйшаго вѣтерка. Въ открытое настежь окно не врывалось никакого звука: городъ спалъ. Только рои мотыльковъ крутились вокругъ лампы и обжигали свои крылышки. Гроза не разразилась, и отецъ и дочь еще долго сидѣли другъ противъ друга за рабочимъ столомъ, не говоря больше ни слова, какъ будто погруженные въ свои занятія, но на самомъ дѣлѣ счастливые сознаніемъ, что они еще вмѣстѣ.
