Двѣ недѣли спустя та же газета помѣстила другое письмо брата Горгія. Онъ сообщалъ, что нашелъ пріютъ въ Италіи, но не давалъ своего точнаго адреса; онъ готовъ былъ явиться на судъ въ Розанъ, если ему обезпечатъ личную свободу. Онъ продолжалъ относиться къ Симону, какъ къ самому гнусному еврею, объявлялъ, что у него имѣется неопровержимое доказательство его виновности, о которомъ онъ сообщитъ лишь на судѣ. Самое удивительное было то, что онъ отзывался о своихъ прежнихъ покровителяхъ, и въ особенности объ отцѣ Крабо, въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ, съ горечью бывшаго ихъ невольнаго сообщника, отъ котораго они теперь отрекались съ презрѣніемъ. Какъ глупа была сочиненная ими басня о подписи! Къ чему было прибѣгать къ такимъ средствамъ, когда можно было открыто сказать всю правду. Всѣ они были подлые глупцы, подлые потому, что покинули его и отреклись отъ него, вѣрнаго слуги Бога, самымъ гнуснымъ образомъ, послѣ того, какъ предали геройскаго подвижника отца Филибена и несчастнаго брата Фульгентія. О послѣднемъ братъ Горгій отзывался съ сострадательнымъ презрѣніемъ, какъ о человѣкѣ больномъ, разъѣдаемомъ горделивымъ самомнѣніемъ; его сослали куда-то въ глушь, какъ бы для поправленія здоровья, не прекративъ вовремя его легкомысленныхъ дѣйствій. Что касается отца Филибена, то онъ всячески его выхвалялъ, создавалъ изъ него образъ героя, послушнаго орудія въ рукахъ начальствующихъ лицъ, преданнаго чувству долга и покорности; имъ пользовались для всякихъ гнусныхъ дѣйствій, а затѣмъ бросили и зажали ему ротъ, отправивъ въ отдаленный монастырь, гдѣ онъ жилъ настоящимъ мученикомъ. Все это говорилось для того, чтобы окружить и себя извѣстнымъ ореоломъ страданія; и надо отдать справедливость брату Горгію, онъ писалъ съ истиннымъ воодушевленіемъ и съ неслыханною нахальною дерзостью. Можно было только удивляться этой смѣси истины съ ложью, энергіи и ловкаго коварства, отважной простоты и самаго адскаго лицемѣрія. Письмо брата Горгія доказывало, что въ немъ заключалась недюжинная сила, и, еслибы она не была направлена на зло, изъ него могла бы выйти замѣчательно способная личность; теперь же онъ былъ лишь ловкій и гнусный мошенникъ.
