Онъ признавался въ своемъ письмѣ, что ему приходилось не разъ грѣшить, и онъ каялся въ этомъ, лицемѣрно ударяя себя въ грудь, какъ настоящій грѣшникъ. Онъ называлъ себя волкомъ, свиньей и пресмыкался во прахѣ передъ грознымъ Судьей; онъ всегда каялся въ своихъ проступкахъ и, впадая снова въ грѣхъ, добивался усиленной молитвой отпущенія своихъ проступковъ. Онъ, какъ истинный католикъ, имѣлъ мужество сознаваться въ своихъ грѣхахъ, искупать ихъ жестокимъ покаяніемъ, но почему же высшіе сановники церкви, начальники клерикальныхъ братствъ, не поступали также откровенно? Онъ называлъ ихъ трусами и лжецами, которые дрожали за свои проступки, скрывали ихъ съ подлымъ лицемѣріемъ, сваливали отвѣтственность на другихъ, боясь суда людского. Въ первомъ письмѣ братъ Горгій говорилъ лишь намеками, жалуясь на то, что его такъ грубо лишили поддержки, послѣ того, какъ онъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ сильныхъ міра сего; онъ приравнивалъ свою судьбу къ судьбѣ отца Филибена и брата Фульгентія и жаловался на людскую злобу и несправедливость; но во второмъ письмѣ онъ уже выражался гораздо опредѣленнѣе; къ жалобамъ примѣшивались скрытыя угрозы. Онъ искупилъ свои грѣхи чистосердечнымъ покаяніемъ, какъ добрый христіанинъ, — почему же другіе не искупили точно также своихъ прегрѣшеній? Онъ былъ увѣренъ, что Небо наконецъ обрушитъ на нихъ свой гнѣвъ, что всѣ ихъ скрытыя преступленія обнаружатся, и они понесутъ достойную кару. Очевидно, онъ намекалъ на отца Крабо и на незаконное присвоеніе громаднаго состоянія графини Кедевиль, великолѣпнаго имѣнія Вальмари, въ которомъ была основана позднѣе іезуитская школа. Припоминались разныя подробности: графиня была красивая блондинка, извѣстная своимъ распутствомъ и въ шестьдесятъ лѣтъ не лишенная прелестей; она ударилась въ ханжество; къ ней поступилъ въ качествѣ наставника ея внука Гастона отецъ Филибенъ, тогда еще молодой человѣкъ; мальчику было девять лѣтъ; онъ былъ послѣдній отпрыскъ своей семьи; родители его погибли на пожарѣ; затѣмъ въ домѣ появился отецъ Крабо, только что поступившій въ монахи, послѣ того, какъ потеря любимой женщины обратила его на путь истиннаго спасенія; онъ сдѣлался исповѣдникомъ, руководителемъ, другомъ графини, — многіе говорили, что и ея любовникомъ; затѣмъ послѣдовало печальное происшествіе — ужасная смерть Гастона, утонувшаго на прогулкѣ, на глазахъ своего воспитателя; эта смерть дала графинѣ возможность завѣщать все свое достояніе отцу Крабо при помощи какого-то неизвѣстнаго банкира, преданнаго клерикаламъ; ему было предоставлено право превратить замокъ и прилегающій къ нему паркъ во второклассную конгрегаціонную школу. Припоминалось, что у Гастона былъ товарищъ, сынъ браконьера, котораго графиня назначила лѣснымъ сторожемъ; мальчика звали Жоржъ Плюме; ему сильно покровительствовали іезуяты, и онъ затѣмъ превратился въ брата Горгія. Поэтому злобныя обвиненія этого лица воскресили въ памяти всѣ упомянутыя событія; вновь зародилось подозрѣніе, не было ли предумышленнаго убійства въ несчастной случайности, благодаря которой погибъ внукъ графини, Гастонъ. Не этимъ ли обстоятельствомъ объяснялось покровительство, оказанное сыну браконьера, свидѣтелю смерти мальчика? Конечно, они хотѣли прежде всего послужить на пользу церкви; они долго старались спасти монаха, вырвать его изъ рукъ правосудія, и если они теперь предали его, то потому, что дальнѣйшее укрывательство стало невозможнымъ. Впрочемъ, очень возможно, что братъ Горгій хотѣлъ ихъ лишь напугать; а что онъ ихъ напугалъ, это не подлежало сомнѣнію: они были въ ужасѣ отъ неожиданно появившагося кающагося грѣшника, который, повѣствуя о своихъ грѣхахъ, могъ открыть и чужія преступленія. Несмотря на то, что его оставляли въ кажущемся пренебреженіи, могущественная протекція все же оберегала его; можно было, безъ сомнѣнія, найти доказательства тому, что Горгію посылались и деньги, и горячія увѣщанія, послѣ чего онъ вдругъ умолкалъ и цѣлыми недѣлями не напоминалъ о своемъ существованіи.
Признанія брата Горгія произвели необыкновенный переполохъ среди клерикаловъ! Они считали подобныя разоблаченія за поруганіе церкви и боялись, что они дадутъ новое орудіе въ руки невѣрующихъ. Многіе изъ приверженцевъ Горгія, однако, защищали его, восхваляли за истинный католицизмъ; они охотно вѣрили его толкованію, что пропись была взята Зефиреномъ, находилась у него на столѣ, и Симонъ схватилъ ее, чтобы зажать ротъ своей жертвѣ. Такое объясненіе оправдывало и отца Филибена, оторвавшаго уголокъ съ предательскою подписью одного изъ братьевъ, изъ слѣпой преданности интересамъ церкви.
