Въ этотъ вечеръ собравшіеся въ комнатѣ Марка друзья и братъ Симона выказали много радостнаго возбужденія; даже Дельбо отчасти присоединился къ ихъ надеждѣ на успѣшный исходъ дѣла. Показанія слѣдственнаго судьи не могли не произвести большого впечатлѣнія на присяжныхъ. Одинъ только Маркъ оставался попрежнему озабоченнымъ. Онъ разсказалъ о тѣхъ слухахъ, которые дошли до него, о цѣлой сѣти тайныхъ интригъ, затѣянныхъ бывшимъ предсѣдателемъ суда Граньономъ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ появился въ Розанѣ. Маркъ зналъ, что неподалеку отъ того дома, гдѣ онъ жилъ, въ сосѣдней улицѣ, у Граньона происходили совѣщанія; тамъ, вѣроятно, рѣшали, какъ вести дѣло на слѣдующемъ засѣданіи, какіе придумывать отвѣты, какіе создавать инциденты, сообразуясь съ тѣмъ, что произошло на ближайшемъ засѣданіи. Если это засѣданіе было невыгодно для обвинителей, то на слѣдующій день, въ самомъ началѣ преній, создавалось нѣчто такое, что бросало невыгодный свѣтъ на обвиняемаго. Ходили слухи, что отецъ Крабо тайкомъ посѣщалъ тотъ домъ, гдѣ жилъ Граньонъ. Утверждали, что къ нему даже приходилъ Полидоръ Сукэ, — его видѣли выходящимъ изъ этого дома. Другіе разсказывали, что столкнулись вечеромъ съ дамой, которая шла подъ руку съ мужчиной; дама была очень похожа на мадемуазель Рузеръ, а мужчина на Морезена. Но самое ужасное это была та скрытая, коварная работа, которая совершалась вокругъ присяжныхъ, принадлежавшихъ къ клерикальной партіи; Граньонъ былъ настолько остороженъ, что не приглашалъ ихъ къ себѣ, не говорилъ съ ними, но онъ подсылалъ къ нимъ надежныхъ людей, которые будто бы предъявляли имъ несомнѣнное доказательство виновности Симона; доказательство это по весьма важнымъ причинамъ не могло быть обнародовано, — однако, если защита окажется слишкомъ назойливой, придется сообщить и это доказательство. Маркъ былъ сильно озабоченъ, предполагая не безъ основанія, что готовится новая коварная комбинація, чтобы уничтожить благопріятное впечатлѣніе, полученное признаніями судьи Дэ; Граньонъ навѣрное придумаетъ какія-нибудь уловки, чтобы повредить обвиняемому. Дѣйствительно, слѣдующее засѣданіе произвело большое впечатлѣніе, и страсти разыгрались во всю. Первымъ говорилъ Жакенъ, желавшій тоже облегчить свою совѣсть. Онъ разсказалъ съ искреннею простотою, какъ Граньонъ былъ вызванъ въ комнату присяжныхъ, которые хотѣли спросить его о степени примѣняемаго наказанія; Граньонъ вошелъ къ нимъ очень взволнованный, держа въ рукѣ раскрытое письмо, и показалъ его всѣмъ, обращая вниманіе на подпись Симона, совершенно тождественную съ подписью на листкѣ прописей. Послѣ этого многіе изъ присяжныхъ, которые еще колебались, высказались за осужденіе обвиняемаго. Самъ Жакенъ тоже пересталъ сомнѣваться к былъ искренно радъ, что можетъ высказать свое мнѣніе согласно велѣнію совѣсти. Въ то время онъ еще не подозрѣвалъ о томъ, что поступокъ Граньона былъ совершенно незаконный. Позднѣе онъ испытывалъ большія нравственныя страданія, а узнавъ о подлогѣ, о томъ, что приписка въ письмѣ и подпись не сдѣланы рукою Симона, онъ рѣшилъ искупить свою ошибку, хотя бы и невольную, какъ истинный христіанинъ, откровенно въ ней признавшись. Вся аудиторія вздрогнула, когда онъ прибавилъ своимъ тихимъ, убѣжденнымъ голосомъ, что Христосъ приказалъ ему такъ поступить: онъ слышалъ Его голосъ, когда горячо молился въ темномъ углу церкви, изнемогая отъ упрековъ совѣсти. Послѣ него былъ вызванъ Граньонъ, который отнесся къ дѣлу со своею обычною безшабашностью стараго кутилы. Онъ былъ все такой же толстый, хотя и значительно обрюзгъ, и скрывалъ свой страхъ подъ напускною развязностью. Да, онъ припоминалъ, что вошелъ къ присяжнымъ съ письмомъ въ рукахъ, которое только что получилъ. Онъ былъ очень взволнованъ и показалъ его просто подъ вліяніемъ внезапнаго порыва, не отдавая себѣ отчета въ своемъ поступкѣ, а желая лишь раскрыть правду. Ему не пришлось сожалѣть объ этой откровенности, потому что онъ былъ убѣжденъ въ томъ, что приписка и подпись были сдѣланы рукою Симона; впрочемъ, и теперь еще не доказано, что и то, и другое подложно. Онъ началъ упрекать Жакена въ томъ, что тотъ прочелъ письмо вслухъ. Жакенъ вновь былъ вызванъ, послѣ чего между обоими свидѣтелями завязался оживленный споръ. Граньону удалось упрекнуть архитектора въ противорѣчіяхъ и въ забывчивости относительно чтенія этого письма. Въ концѣ концовъ онъ оказался побѣдителемъ, и публика громко выражала свое неодобреніе честнымъ заявленіямъ архитектора, подозрѣвая его въ томъ, что онъ подкупленъ жидами. Напрасно Дельбо нѣсколько разъ нападалъ на Граньона, желая сорвать съ него маску, обвиняя его въ предумышленномъ предъявленіи письма присяжнымъ, подложность котораго была ему извѣстна. Граньонъ превосходно владѣлъ собою и, довольный тѣмъ, что внушилъ недовѣріе къ показанію Жакена, отдѣлывался шуточками или разными уклончивыми отвѣтами. Одинъ изъ присяжныхъ задалъ вопросъ, на который сперва никто не обратилъ вниманія: не извѣстно ли ему о другомъ дѣяніи Симона, которое бы подтверждало дѣйствительность подписи? Граньонъ отвѣтилъ съ загадочной улыбкой, что онъ настаиваетъ лишь на сдѣланныхъ показаніяхъ, не желая говорить о новомъ рядѣ фактовъ, какъ бы достовѣрны они ни были. Въ концѣ концовъ это засѣданіе, которое, если судить по началу, должно было подорвать обвиненіе, оказалось для него весьма благопріятнымъ. Вечеромъ Маркъ и его друзья находились въ очень удрученномъ настроеніи и почти отчаивались въ возможности оправданія.
