Когда вечеромь Дельбо сообщилъ Марку подробности перваго засѣданія, онъ догадался, какой адскій планъ замышляется врагами истины и справедливости; сердце его сжалось передъ новымъ, небывалымъ назрѣвающимъ преступнымъ умысломъ. Его нисколько не удивляло спокойное, скромное поведеніе Симона, увѣреннаго въ силѣ своей невинности и неспособнаго на жалкую комедію съ цѣлью задобрить аудиторію притворною чувствительностью. Но Маркъ отдавалъ себѣ полный отчетъ въ томъ, что поведеніе Симона не могло произвести благопріятнаго для подсудимаго впечатлѣнія; онъ особенно ясно чувствовалъ все возрастающую враждебность президента, придававшаго необыкновенное значеніе самымъ ненужнымъ вопросамъ, давно исчерпаннымъ, съ цѣлью произвести неблагопріятное впечатлѣніе и навести на предположеніе о вторичномъ осужденіи обвиняемаго. Давидъ, отъ котораго онъ не счелъ себя въ правѣ скрыть свои мрачныя предчувствія, самъ былъ въ отчаяніи; первое засѣданіе суда произвело на него ужасно тяжелое впечатлѣніе, и въ немъ тоже зародились мрачныя сомнѣнія относительно исхода дѣла; крупныя слезы катились у него изъ глазъ, когда онъ бесѣдовалъ съ Маркомъ объ ихъ общемъ горѣ.
Слѣдующіе дни были, впрочемъ, болѣе благопріятны для подсудимаго: происходилъ допросъ свидѣтелей, и Маркъ и Давидъ мало-по-малу почувствовали приливъ мужественной энергіи, видя, какъ завязывается серьезная борьба. Прежде всего были допрошены свидѣтели, дававшіе показаніе на первомъ процессѣ; появилась длинная вереница всякихъ желѣзнодорожныхъ служащихъ, довольно сбивчиво высказывавшихъ свои предположенія о вѣроятномъ возвращеніи Симона съ поѣздомъ десять часовъ тридцать минутъ или пѣшкомъ. Маркъ, желая возможно дольше присутствовать при разборѣ дѣла, попросилъ Дельбо, чтобы его вызвали однимъ изъ первыхъ; онъ разсказалъ о томъ, какъ открыто было убійство, и въ какомъ положеніи находился несчастный Зефиренъ, когда его замѣтили сквозь открытое окно; затѣмъ онъ вернулся на скамью, отведенную для свидѣтелей и сѣлъ рядомъ съ Давидомъ. Ему вскорѣ пришлось порадоваться мужественному поведенію адвоката, который, несмотря на душившее его волненіе и негодованіе, прекрасно владѣлъ собою; онъ потребовалъ вызова въ качествѣ свидѣтелей Филибена, брата Фульгентія и Горгія, которымъ посланы были повѣстки, но изъ которыхъ ни одинъ не явился; отсутствіе ихъ объяснялось тѣмъ, что они не получили повѣстокъ, находясь, вѣроятно, внѣ Франціи; мѣстожительство ихъ въ точности не было извѣстно, а братъ Фульгентій послалъ докторское свидѣтельство о томъ, что опасно боленъ. Дельбо настаивалъ, чтобъ его все-жъ-таки бы вызвали, и было рѣшено послать къ нему врача, который подъ присягой долженъ былъ ска: зать всю правду. Затѣмъ Дельбо не принялъ во вниманіе отговорки отца Крабо, тоже вызваннаго въ качествѣ свидѣтеля, объяснявшаго, что его обязанности духовнаго отца и занятія въ коллегіи не дозволяли ему такой долгой отлучки; да кромѣ того, онъ заявлялъ, что ничего не знаетъ о дѣлѣ; несмотря на явное нежеланіе прокурора, Дельбо настоялъ на томъ, чтобы отцу Крабо была послана вторая повѣстка, съ повторнымъ приглашеніемъ явиться въ судъ. Этотъ инцидентъ окончательно обострилъ отношенія между прокуроромъ и защитой, и ихъ взаимная враждебность продолжалась до самаго конца процесса. Засѣданіе этого дня окончилось совсѣмъ неожиданнымъ показаніемъ младшаго учителя Миньо. Передъ тѣмъ, какъ его вызвали, говорила мадемуазель Рузеръ, которая повторила все то, что показывала на первомъ допросѣ, т. е. что она слышала около одиннадцати часовъ шаги и голосъ Симона, который, вернувшись, разговаривалъ съ Зефиреномъ; это ея показаніе послужило въ значительной степени къ обвиненію Симона; послѣ нея допрашивали Миньо, и онъ взволнованнымъ голосомъ опровергнулъ все, что говорилъ прежде: онъ ничего не слышалъ — ни шаговъ, ни голосовъ — и высказалъ откровенно, что считаетъ Симона невиннымъ, доказывая такое свое убѣжденіе многими доводами. Пришлось снова вызвать мадемуазель Рузеръ, и между ними произошло довольно драматическое объясненіе, причемъ она заколебалась, сбитая съ толку настойчивымъ утвержденіемъ Миньо, что въ ея помѣщеніи не могло быть слышно того, что происходило въ комнатѣ Зефирена. Марка пригласили высказать свое мнѣніе, и онъ подтвердилъ слова Мнньо. Маркъ встрѣтился въ судѣ съ инспекторомъ Морезеномъ, котораго вызвали, желая узнать его мнѣніе о подсудимомъ и о свидѣтеляхъ; онъ старался вывернуться изъ затрудненія, разсыпаясь въ похвалахъ о мадемуазель Рузеръ, не смѣя высказаться противъ Миньо и Марка, и даже противъ Симона, не зная, какой оборотъ приметъ процессъ и на чьей сторонѣ будетъ успѣхъ.
