После разнарядки по обыкновению был перекур. Виктор рассказывал, как служил, бегал в самоволку и раз попался… Потом, Катька только приступила к работе, Павел взял молоток и ударил по трубе. Катька на всякий случай подняла щиток.
– Дурак!
– Боится. Значит, уважает, – изрек Павел.
Алексей работал с запасом, берег себя. В последнее время стало модным не работать. 10–20 минут прошло в работе… еще пять…
– Павел, перекур! – срывающимся голосом на весь цех закричал Виктор. – Катька, пошли курить. Сколько можно задарма работать!
Катька сняла щиток.
– Спокойно можно сказать. Зачем кричать? – выговаривала она в курилке. – Как с цепи сорвался.
– Чего ты сказала? Ну Катька, ты совсем страх потеряла, придется тобой заняться.
Павел прошел в курилку и сразу полез к Катьке обниматься. Алексей тоже закурил. Павел рассказывал, как поймал на стройке зайца. Заяц забежал в трубу – тут Павел его и словил. «В мире все предопределено, – думал Алексей. – Человек – исполнитель. Природой все продумано до мелочей, что-то изменить, переделать… Жизни не хватит. Коротка. А новая жизнь – это все сначала. Есть опыт поколений. Мир меняется, только не человек. Величина постоянная».
Павел ловко щелчком отправил окурок в урну, встал, заложил руки за спину, вышел из курилки.
– Пошел проверять. Начальник, – смеялся Виктор. – О, задрал голову
Катька громко рассмеялась, прикрывая рукой кривые зубы.
5-6 секунд
Кирилл Петрович Ползухин, младший научный сотрудник горного института, падал все правым боком, неудобно. Он хотел встать на ноги, но ничего из этого не получалось, тело не слушалось, и Кирилл Петрович больше не пытался изменить положение. Он неотрывно смотрел в серое осеннее небо: там, наверху, тоже кто-то смотрел. «Ты кто?» – хотел спросил Кирилл Петрович, но не знал имени-отчества того, кто был наверху. Изменить ничего уже было нельзя, спасения ждать было неоткуда. Даже ангел-хранитель умыл руки. Сколько еще осталось до земли, 20-30 метров – это пять секунд, меньше? Конец был близок.
Кирилл Петрович пришел с работы, как всегда, полшестого. Жена ушла в садик за сыном. Кирилл Петрович как был в костюме вышел на балкон и шагнул с восьмого этажа вниз, в никуда, в небытие. Страха не было, только слегка зазнобило, как при гриппе. Вчера и мысли такой не было, чтобы бросаться вниз… Смалодушничал. Нервы сдали. Нервы были ни к черту. Эта ссора на работе с Андреем, известным занудой, потом сигарет «454» в буфете не оказалось… Не в Андрее, конечно, было дело и не в сигаретах… А в чем? Какая теперь разница. Жить-то осталось – совсем ничего.
Скорость падения была приличной. Надежды на спасение – никакой. Кирилл Петрович боялся осуждения родных, коллег, словно собирался еще жить. Жизнь одна. Кирилл Петрович падал, точно мешок с опилками, кукла. Кукла! Смалодушничал. Не овладел ситуацией. Надо было выпить воды или включить телевизор… Отвлечься. Но уже поздно пить воду.
Кирилл Петрович никак не мог сосредоточиться… Он шагнул через перила – это было начало… У всего есть начало и конец. Конец – скоро. Как оно все будет? Кирилл Петрович открыл рот, чтобы закричать, даже, может, позвать на помощь, но только беззвучно рассмеялся, и стало хорошо, так хорошо, как никогда еще не было хорошо, благодать.
Полет явно затянулся. Мужчина в красном вышел на балкон… Второй, третий этаж – еще секунда, меньше… Асфальт был близок. Кирилл Петрович уже видел себя распростертым на земле с переломанным позвоночником. Зрелище не из приятных. Кто-то громко кричал. Поздно. Кирилл Петрович напрягся, сейчас, сейчас… Что это? Стало трудно дышать, руки стали толстыми, кожа натянулась, вот-вот лопнет. Кирилл Петрович надулся, точно шар.
Суицид
– Я ничтожество! Дрянь несусветная. Я ничего не значу в этом мире. Понял? Тля! Дурак! Бол-ван! А может, меня нет? Я пустое место. А есть ли я вообще? В чем конкретно проявляется мое «я»? В том, что я как все. Я не хуже, не лучше других. Я не хотел быть другими. Я хотел быть самим собой! Но я, как все, хотел иметь дорогую машину, отдыхать на островах. Все это ерунда какая-то. Набор фраз, не более! – я не боялся, что меня могут услышать; я был в лесу, но и в лесу есть грибники, а то просто любители природы. Но мне было все равно: услышат меня, не услышат. Я шел быстро, торопился. Я знал, куда шел: у меня была цель. Одного я только не знал – как долго мне идти. Может, через пятнадцать минут, может, через полчаса я буду на месте; а может, мне идти еще и идти – не один час. По обеим сторонам высоковольтной трассы тянулся преимущественно лиственный лес: береза, липа, осина. Идти было хорошо, тропа широкая. Я был один из сотен миллиардов себе подобных. Может… не может, а точно кто-то, как и я сейчас, в панике бежал; как и мне, моему двойнику, такой обязательно был, было плохо. От себя не убежишь, но я бежал. Собирался дождь. Мне было наплевать. Даже, может, дождь – оно лучше.
